Цветущий открытый двор. Вот ее окна. На первом этаже сразу налево от ворот. Она спит. Не надо будить. Он стоял, стоял, стоял, глядя, как чернота стекол становится зеркально-стальной под светлеющим небом. Было очень тихо. Он тихо отворил и затворил тугую дверь парадного. Нашел стерженек звонка и тихо надавил. Колокольчик не зазвенел, а чуть-чуть стукнул, царапнулся, шорохнулся. Но через мгновенье дверь распахнулась. Они оба вскрикнули. Обнялись на пороге, спотыкаясь о брошенный саквояж. «Это ты? – Это ты?
Я думал, ты не услышишь. – Я думала, ты не приедешь… – В половине третьего… Не хотел будить…». Он обернулся, запер дверь и сказал: пойдем скорее. Она пробормотала: «Ты здесь, а я как будто все еще жду тебя». Но он уже видел, где ее комната с белевшим углом раскрытой постели. «Не бойся, – шептал он, – я тебя поберегу. Скажи… Назови сроки». Она добросовестно назвала, глядя растерянно и одной рукой расстегивая пуговицы его куртки, а другой не позволяя ему развязать пояс черного кимоно. Гладкий шелк скользил. Невесомо слетел на пол.
Он опустил ее на постель, и она словно попала в жестокий прибой, который крутил, тащил и не давал дышать. «Постой, подожди, отпусти!» – вскрикнула она, и он мгновенно отпустил. Приподнялся с улыбкой, любуясь испугом. Провел щекой по щеке. Она почувствовала бугорки шрама и перестала сопротивляться. И опять прибой понес ее на камни, разжимая, как раковину. Когда все было открыто, он ощутил преграду, жестче отворил ей бедра и сорвался с цепи. Как будто цепь долго держала его за горло, а теперь рассыпалась. Освободительно. И это была она. Он не забывал ее ни на мгновенье.
Долго, стыдно и ужасно. И настолько больно, что ей приходилось стискивать волю, чтобы терпеть. И когда это наконец кончилось, она не успела исправиться: он увидел и прикушенные губы и зажмуренные ресницы. «Ну прости меня, ну прости, девочка моя», – шептал он с искренним раскаянием, сдерживая благодарный смех и целуя ее в глаза. «Я так тебя люблю…» – отвечала она, хотя на «прости» надо отвечать «прощаю».
Он рассказывал, как менял поезда и мысленно рвался прицепить себя вторым паровозом, чтоб побыстрей доехать. Ему было так радостно рассказывать, что он даже удивился – почему? Она слушала, улыбалась, осторожно обнимала его, но с нарастающим беспокойством. Пора было сказать одну вещь, которую говорить совсем не хотелось: попросить его встать, чтобы сменить простыни. Спокойно, чуть стеснительно, в тоне доверчивой дружеской простоты. Она долго собиралась с духом, но ничего не вышло. Еле выговорила, путаясь в словах и задыхаясь от мучительного смущения. Неловко встала и поскользнулась на брошенном халатике. Он вскочил и поддержал ее. На белой простыне горел вишневый круг. Как разлитое горячее вино. Его словно ожгло. Как будто тонкий язык огня побежал по телу. Он сжал ее, смял, бросил лицом в подушку и надолго потерял голову. Потом гладил, как ребенка, целовал растрепавшиеся косы, но она все не оборачивалась. «Девочка моя, маленькая моя, что? Больно?» Но теперь тон дружеской доверчивости был наготове. «Пройдет. Не смотри, а то мне неловко. Поменяю белье». Пятно протекло насквозь. Пришлось подстелить полотенце. Все это ужасно. Подхватила снятую простыню и убежала. Не знала, спешить или медлить. Холодной водой кровь отстиралась. Пальцы подрагивали. Пузырек с марганцевым порошком укатился под ванну. Еле вытащила.
Но вернулась с улыбкой. Он обнял ее в дверях, нежно уложил и стал целовать, опустившись на пол возле постели. И вдруг раскрыл ей колени, как раскрывают книгу, и прижался жадными, жесткими губами к самому пораненному месту. Она зажмурилась и старалась не дрожать.
Дрожала прозрачная занавеска, раннее солнце кружевным светом смотрело на постель. Заснули, крепко обнявшись, но скоро она проснулась и тихонько, чтобы не разбудить, змейкой вывернулась. Неслышно собралась. Глицерин должен был смягчить боль, но привычные синие штаны пришлось отложить. Сгрызла яблоко, чтоб не выходить из дому на голодный желудок. Написала записку, положила на нее ключи, на цыпочках отнесла в спальню. Портфель был приготовлен с вечера. У выхода в зеркале увидела багровые пятна на шее. Повязала косынку.
В центральном банке нужно было продлить договор, списать налог за проценты, внести страховые взносы, еще что-то. Заставила себя думать об этом. В прохладном сводчатом зале долго передвигалась от одной застекленной стойки к другой. Три высоких распахнутых окна смотрели в сквер, их фигурные решетки напоминали о границе.
Под колоннадой в тени лоточник торговал газетами. Выбрала правительственную и утреннюю. Приподняв стопку, нашла оппозиционную. У входа в сквер купила сладкую сигарку, закурила.
