Зеленоватая темнота перетекла в синюю. Отворенные окна на втором этаже светились все теплее и ярче. А возникший рядом Феликс – еще ярче. На мои расспросы он опять захлебывался от полноты сердца. В увлечении договорился до того, что теперь можно – «ведь теперь можно, ты пойми, маленького родить! Ты представляешь – сын! А я – отец. Неужели так и будет? Говорю, а в голове не укладывается!» – «Что, уже ждете?» Он было смутился – «это я про потом, про после!», но сразу захохотал – прямо в звезды.
За окнами началось движение. Заседание коллегии кончилось. В желтом прямоугольнике двери обрисовались первые фигуры. Мы подошли поближе. Оживление, говор.
А, дожидаешься? Все в порядке. Ссуду выделили. Сейчас бумаги пишут. Небо-то какое ясное. А ночью дождь. Да, похоже. Что-то в воздухе скапливается… как бы не гроза с градом. Нет, без града обойдется, я такие вещи костями чую…
На ступеньках появился Виртус, заметил меня, обвел по контуру злокачественным взглядом и сурово двинулся навстречу. Но вдруг развернулся и пошел прочь. Белая косынка гневными рывками исчезла в темноте. Чем это я ему не угодил?
Кто-то незнакомый шагнул ко мне, нацеливаясь хлопнуть по плечу: «А вы кого ждете?»
– Вышел встретить жену, – самым доброжелательным тоном сообщил я. Он улыбнулся. Очень крутой очерк как бы выпяченного рта, слегка раздвоенный подбородок. Серьга в ухе – серебряный гвоздик с бирюзой. Дико видеть.
– Да. Жену. Конечно. А я думал – меня. Вы же с самого утра хотите мне сказать, что вы победитель, а я побежденный. Это правда. А что еще? Что сам виноват? И это правда. А еще? – И все так же заботливо-ободряющее улыбался.
Я тоже оскалился, изображая вежливую улыбку. Губы одеревенели, зато психические мышцы наконец-то нашли удобное положение. Неужели я хотел сказать ему именно это?
– В больнице мы встретились случайно.
– Вот как? А сейчас не случайно. И что же?
– Она мне ни в чем не признавалась, я сам догадался.
– Вот как? И что же?
– Хотелось бы понять, что вы намерены делать.
– С собой или с вами?
– Ничего плохого со мной вы сделать не хотите, – уверенно и даже искренне сказал я.
– Ну, я не я, а зверь во мне выслал бы вас отсюда. Два часа на сборы!
– Зачем? Я бы увез ее с собой.
– Сами знаете, что нет. И вы не увезете, и она не поедет.
Какой-то зверь в нем несомненно сидел. Но зверь загрызает, а не высылает. Я сказал это вслух. Потом понял, что мне она не признавалась, а ему призналась давно. Сказал и это.
– Имею право высылать без объяснений. – Пауза. – Выбросьте из головы. Напрасно я это сказал. Я сам уезжаю. Сегодня в ночь. Нет, всего лишь вызывают в столицу.
Тема иссякла, но я уже понимал, что ему тоже хочется говорить со мной. Он посмотрел осторожно – или настороженно? – и продолжал. Продолжение оказалось отвратительным.
– Вы не знаете одну неприятную вещь. О вас пошла сплетня. Дебош в борделе. Есть желающие довести до ее сведения.
– Так вот за что Виртус на меня чуть не кинулся!
– Не только за это. Еще за вчерашнее.
– Пусть говорит, что хочет. Она не станет слушать.
– Но ведь на самом деле так и было?
– На самом деле, – начал я с оскорбленным видом и вдруг закончил: – На самом деле не знаю. Безобразно напился, ничего не помню. Но думаю, вряд ли.
Он странно посмотрел. Потом так повел подбородком, словно выкручивал шею из тугого ворота, – хотя ворот был расстегнут – и сказал:
– Не стоит здесь стоять. Посидим у Карло.
Сели на веранде. Подняли стаканы, но не сдвинули.
Заливалась гармоника. Предгрозовая душноватая влажность висела в воздухе. Нам обоим хотелось говорить, но трудно было выбраться на дорогу.
– Она ничего кроме зверства от меня не видела, – вдруг сказал он. Тихо, внятно, все с тем же выражением заботливого старшего товарища. Это было слишком. У меня в ответ долго не складывались слова.
– Вы хотели сказать, что для меня это приключение на границе, а для вас… не приключение.
– И это тоже.
– А еще… другое: застрелиться…
– Куда мне стреляться, у меня дети. Но что-то такое вертится на уме, это правда. Я как-то сыну, годика полтора ему было, говорящий волчок смастерил. Пустишь – свистит, визжит, а пойдет потише и выговаривает: мама, мама. Запомнилось почему-то. Даже знаю почему. Бывают по молодости такие минуты, когда кажется, что все будет хорошо. А теперь вертится в мозгу и вдруг выговаривает: хватит, пожил.
Опять уставились друг на друга. Мне на плечо опустилась неуверенная рука. Громкий, но подрагивающий голос пьяненького Юлия завел его всегдашнюю тягомотину о том, какой я хороший. Он потянул стул и подсел к нам. Чуть не с испугом я увидел такой же гвоздик бирюзовой серьги в его страшном ухе, похожем на распластанную лягушку. Перекрикивая гармонику, он убеждал капитана присмотреться ко мне хорошенько, потому что –
– … душа добрая – это важней всего. И ужасно умный. Вроде моего Гая. Сейчас расскажу.
– Дедушка Юлий, идите домой.
– … пойду-пойду. Строгий какой. Вы не думайте, капитан, он по делу строгий. У меня сердце слабое, слезы сами текли, а он строгостью мигом утешил.
– Дедушка Юлий! Идите домой!
