– Давай расскажу, что сам думаю, а потом обсудим. Ты мучишься из-за нас обоих. Еще и Юлий подвернулся. Но из-за меня мучиться не надо. Правильнее всего, чтоб я о тебе позаботился. Он благородный человек. Мы с ним поговорили. Откровенно. Он считает себя виноватым перед тобой. Он так сказал. А ты считаешь себя виноватой перед нами обоими. Это я сам чувствую. Ты его до сих пор любишь. По-человечески. И это правильнее всего. Да, такое несчастье. Но можно справиться. По-человечески. Мне бы хотелось стать друзьями. Но это от него зависит. И вряд ли может скоро случиться. Ему тяжелее всех приходится.
Вполне получилось выговорить, хотя некоторые слова застревали.
Притихшие пальцы поглаживали мне лоб.
– А теперь, радость, я скажу, в чем твоя большая ошибка. Есть такие обстоятельства, когда плакать обязательно. А ты этого не делаешь! Вот сейчас улыбнулась, я чувствую. А надо, чтоб на меня капали твои горячие слезы.
Ясный свет из окон был расчерчен узловатой решеткой. За ней всплыла кошачья тень. Кот просунул голову сквозь прутья и выпрыгнул нам навстречу. Тень руки подняла занавеску, и голос Юджины сказал: «Уже не знали, что думать. Заходите скорей. Не ужинаем, вас ждем» – «Мы чуть позже». – «Что случилось?»
А ничего не случилось. Просто я как будто назад, в детство-отрочество оглянулся… Я взял Марту за руку и повел от окна.
Хотя победителю великодушие нетрудно, чужая уязвимость по застарелой привычке слишком часто вызывает его к расправе.
Для отца я постоянно был подсудимым, а он выступал судьей и прокурором в одном лице. Каждую минуту я знал, что обманываю его надежды. «Опять! Ты вечно! Больно сравнивать!» – многолетний припев наших отношений. Но особенно суровым приговор бывал в двух случаях: когда какая-то вина, неудача, ошибка очень огорчала меня-ребенка… или когда удача очень радовала. До странности поздно я понял, что ему больно сравнивать не меня с недостижимым идеалом сына, а себя с недостижимым, любимым мною дядей.
Детские обиды прихлынули слишком нелепо, но так чувствительно, что я не удержался заговорить о них. Наконец, опомнился. Стало стыдно, чему следовало бы раньше случиться. Она слушала, раздумывая.
– И ты в детстве дал себе слово, что будешь защищать, а не расправляться?..
Мы вернулись к дубу, вошли в черноту под ветвями. Белый оскал черепа не столько был виден, сколько угадывался.
– А что он ответил, когда ты ему призналась? – спросил я.
Сели, прислоняясь к могучему стволу.
– Есть такая легенда…
– Он вспомнил легенду?
– Да. Мы о ней часто говорили.
– Расскажи.
– Она длинная. Смертный герой и бессмертная королева. Но кончилось тем, что надо было расставаться. Выбирать пришлось ей. И она выбрала уйти. Герой сказал: что же теперь будет? Она уходила, а он спрашивал: что же теперь будет? Но ее муж – он был бог моря – дал им напиток забвения, чтобы они все забыли, и взмахнул между ними своим плащом, чтобы они никогда больше не встречались.
Бело-синяя вспышка. Бог грозы взмахнул над нами плащом. Дуб прошумел. Загромыхало. Она схватила меня за руку. «Скорей, скорей отсюда!» Выбрались, спотыкаясь среди корней, бросились бегом. Юджина кричала и звала нас. В блеске молнии встала стена ливня. Мы вбежали на веранду промокшие насквозь. Мне было весело. Я обнял обеих сестер и потащил под дождь. Юджина в последний момент вывернулась и скрылась за дверью. Сверкал глазами небесный лев, рычала небесная львица. Я сдернул рубашку, сбросил сандалии, закинул на веранду. А теплый водопад шумел, плескал, барабанил по коже, но и гладил… Нервы отзывались электрическим вспышкам. Прижал к себе Марту, почувствовал, что и ей хорошо среди блеска и воды. «Ты меня вылечила, радость, видишь, слышишь? Не думай сейчас о нем. Будь со мной…»
Меня переодели в штаны и рубаху Старого Медведя. Не то чтоб я в них совсем утонул – все-таки и сам неплохого роста, но сложение у старика завидное. С детской досадой почувствовал себя каким-то узкоплечим. Для досады была и другая причина. Вместе с Юджиной нас встретил Гай. Сестры решили подружить новоявленных братьев.
Что со мной? Что мне так неприятно в нем? Наперерез посверкивающей злости, с видом веселой любезности поблагодарил Гая за вчерашнее. Принес ли он скрипку, сыграет ли нам сегодня? Оказывается, принес. Сразу заговорил о Льве. Вот кто мастер, а он ученик-подмастерье. Как и у Юлия, и у кирпичного деда. Чудесные у нас старики. Я с энтузиазмом согласился. Но подумал, что человек, который так спокойно признает чужое первенство и свое ученичество, чересчур в себе уверен. Сестры относятся ко мне очень доверчиво. А у него на мой счет иллюзий нет. Наверное, мне неприятно именно это.
