– … пойду-пойду. Попозже. А я так за них рад. Слышишь, Стефан! Он и она. Такая парочка, загляденье! Я раньше всех догадался. Еще когда первый раз с ним говорил. Он даже посердился тогда на мою догадливость.
– Дедушка Юлий, вы обещали слушаться! – шипел я.
– Выпейте с нами, дедушка, – усмехнулся капитан. – Расскажите.
Юлий покрикивал, посмеивался, заговаривался. К нашему столику подтянулись еще несколько человек. А потом мы оказались в тесном веселом круге. Дряхлый младенец, которого невозможно было остановить, добивался, будем ли мы играть свадьбу. И когда? И как?
… – сто лет настоящей свадьбы не видал. Чтоб пир горой. И вино рекой. И невеста в платье с оборками. И фата с венком. Меня-то пустите посмотреть? А у покойницы и платья нарядного не было. Мы были сироты одинокие, и я, и покойница. Соседей позвали, посидели. Но такая бедность, такая бедность… Молодежь не представляет. А все равно хорошо. Горько, кричат, горько, подсластите. Покойница личико спрятала… а я … – он всхлипнул, на носу повисли слезы, – а я так за них рад, слышишь, Стефан…
Вдруг толпа мгновенно расступилась, и к нам втолкнули Марту. Запрыгал безалаберный шум. У меня за спиной женский голосок – нет, скорее детский – попробовал крикнуть: горько, подсластите! Юлий застучал кружкой:
– Вот она, красавица! А ты чего ж? Покажи, как жену любишь! Смотрите, покраснела вся. Личико прячет. Горько, горько!
… хотя она не краснела и не пряталась, а быстро-остро пыталась понять, что происходит.
За Юлием начали подхватывать. Сейчас эти дурацкие выкрики грянут скандирующим ревом, от которого не спасешься. Но она вдруг спросила: «Дедушка Юлий, о чем вы плачете?» Метнулась к старику, наклонилась над ним, обняла. Вопли раскололись. Она позвала: «Карло, Карло! Идите сюда скорей!» Круг распался, пропуская Карло. Они вдвоем подняли отбивающегося старика – «куда вы меня, зачем?» – и увели.
Народ понемногу откатился от нас. Я думал, что капитан тоже распрощается, но он оставался. Если я правильно понимал его молчание, то удерживал меня на месте. Так и сидели. Ее не было долго. Наверное, она ждала, пока один из нас разумно уйдет. А может, и нет. Наконец, вышла. Капитан увидел ее первый и встал, подвигая ей стул. Теперь сидели втроем. Нельзя было молчать, и я очень неудачно спросил, когда он будет в столице. Хочет успеть к Южному экспрессу? Он не ответил. Смотрел на нее. Она негромко начала о том, что с Юлием все в порядке, повеселел, сидит со стариками, а если что – тогда Карло его у себя уложит.
Лампа висела у него за спиной чуть сбоку. Мне был виден его профиль с темной стороны. На столе, как вырезанная, лежала тень виноградного листа.
– Не надо, родной, – сказала она одним дыханием. Не мне – ему.
Он встал. Мы тоже. Все с той же внимательной улыбкой он сказал: «Экспресс прибывает в половине третьего».
… хотя все знают, что ровно в восемь.
Поцеловал ей руку, кивнул мне и ушел. Этой своей героической летящей походкой. Гармоника запела, площадь заплясала. Возле ступенек его перехватил знаменосец и ринулся следом, разыгрывая издевательский фарс «усердие подчиненного»: заскакивал с одного бока, с другого…
Она вернулась за стол, достала из нагрудного кармана патрончик с тоненькой коричневой сигарой. Я поднес огня. Ни разу не видел, чтобы она курила.
– Пойдем домой, радость. Поговорим по дороге.
Тихо разжал ей пальцы, взял сигару, затянулся. Крепкая вишневая сладость ударила в голову.
Чей-то взгляд приковался из темноты. Звонко-храбрый голосок окликнул: «Марта!» Она оглянулась. Я вскочил, заслонив ее и громко спросил Аниту, не деда ли она ищет. Он тебя тоже искал. Но Марту звать незачем, она его не видела. А я видел. Поэтому предупреждаю: он очень тобой недоволен.
Нас подвезли. Повозка покатила дальше. В набегающем ветре донеслись слова песни, и все смолкло. Дуб-великан стоял черной горой. Впереди медово светились окна дома.
Она хотела что-то сказать, но у меня нечаянно слетел вопрос: что такое «в половине третьего?» Она замерла. И я, великодушный друг, каких не бывает на свете, тут же взял себя в руки, а ее за руку. «Ну, не говори. Расскажешь потом. Когда с силами соберешься. А сейчас скажи, о чем думаешь».
– Не словами думаю, – пробормотала она. – Как он смотрел. Как ты смотрел. Как Юлий смеялся, а слезы бежали.
Очень вовремя из-за колючих кустов выглянул плоский белый камень, еще теплый, не остывший. Великодушный друг усадил печальную подругу, а сам растянулся на траве, положив голову ей на колени.
