– Да, да, конечно, раз ты хочешь! – поддержали все трое, но с видом несогласия и нетерпения, а Юджина продолжала: – Вместе с зареченскими соседями – очень бы хорошо, но у нас и у них разные налоговые нормы. Будут сложности. А может, осенью свою устроим, а весной позовем зареченских. Так… Программа. Выставочный комитет. Взносы. Управляющего надо нанять сразу. То есть объявить конкурс на замещение должности… Издать указатель выставки. Принимать в указатель рекламные объявления…
Октябрьское солнце засияло в раструбах фанфар. Мажорно, призывно запел сигнал. Вход на выставку – символические ворота на берегу: два увитых зеленью столба с алой лентой между ними. Серебром блеснули ножницы…
Подкрепившись коньяком, весело пересказал то, что вообразилось: торжественное открытие под фанфары.
– Вот вам случай появиться в амазонках. А кто будет ленточку перерезать?
– Твой дядя! Дядя твой! – закричали сестрички. – Зови дядю, уговаривай!
Если дядя поддержит мою выдумку и согласится приехать – это будет грандиозный поворот сюжета. Тогда приедет и отец. Он даже примчится первым. А потом уже дядя с матерью. Вот так история! Сквозь смех я то ли вслух это сказал, то ли подумал. Не помню.
Зеленый солнечный полдень играл в саду золотыми шариками. Шея сама выворачивалась к окну, но я усилием воли заставлял себя смотреть в глаза старику-хозяину. Открыто, доброжелательно, с деловым вниманием, с долей сочувствия. Разговор чем дальше, тем был неприятнее.
Оказывается, у сбежавшего зятя было «и другое имя». Я начал расспрашивать, еле удержав упрек: что ж вы сразу не сказали? Старик мялся, вздыхал, дергал бородку. Вот надоело дураку зваться хорошим простым именем, какое отец с матерью дали, а приспичило как-нибудь этак. Покрасивее. Ну, смазливый был. Всех и достоинств. От смазливых беды много.
Нахмурился и добавил: не прими на свой счет. Я изобразил терпеливое удивление и кивнул подбородком снизу вверх: внимательно слушаю.
… Не от всех – от бессовестных! Ладно. Не о том говорим. Ну, думал и придумал. Велел называть себя по-новому. Над ним смеялись, а он подал просьбу по всей форме: мол, хочу имя поменять. Если жив, так, может, и поменял.
Да, вы правы, такую возможность надо учитывать, я перепишу запросы. Какое же имя?
Он поморщился. Ромео! Как? Я невольно расхохотался.
Портрет вставал выразительный. Предатель-зять, по рассказу судя, был человеком очень глупым, но с неуклюже-трогательными синеглазыми порывами. Словно его синеглазость что-то ему пообещала, куда-то поманила, но обманула. Темная и грубая душа дергалась, ворочалась, но глупость никуда не пускала.
Завистливый был и трусливый. Завистники храбрыми не бывают.Хватит о нем! Навяжется такой на шею, и не знаешь, что с ним делать. Чтоб на дочке с внучкой не выместил. Вот ты говоришь, что она тебе мешает!
Я подержал паузу и дружелюбно напомнил, что ничего подобного не говорил. Он рванулся, но тут же мрачно сгорбился.
«… на лбу написано. Да и говорил… Мне – что другую контору снимешь, а ей – что я недоволен. А ребенок исстрадался. Дедушка, плачет, дедушка, мне хоть в петлю лезь, а еще и ты недоволен. Что ж думаешь, я буду на твоей стороне против родной внучки? По-твоему, это правильно?»
Положил кулаки на стол. Сжал, разжал. Я тронул его за рукав и сказал, что мы с ним на одной стороне и оба хотим девочке помочь.
– Знаю я, как ты хочешь помочь! Целовался со своей Мартой людям напоказ. Горько, горько! Похвастаться не терпелось. Хоть бы подумал, что ребенок смотрит!
Я попросил его поверить, что и этого тоже не было.
Он задохнулся: что ж ты в глаза врешь! Люди видели!
Со строгой задумчивостью я сказал, что его враждебность меня огорчает.
– Ишь ты… не ухватишь. Правду говорят: душа добрая. Да от этого только хуже. Лучше б я ей твердил: да зачем он тебе такой нужен? А ты, черт тебя возьми, всем хорош, еще и добрая душа. Ну говори, помоги, что теперь делать?
Я сказал, что настаиваю: контору мне придется менять. Оставаться здесь – только тревожить ребенка. В ответ началась прежняя паника: без ножа режешь!
Уже было ясно, что происходит. Все советы он будет отклонять как невозможные, а когда моя изобретательность иссякнет, я окажусь виноватым. Сильный прием, чтобы сломать собеседника. Даже лекцию о нем помню. Не понял я одного: как различить, намеренно ли человек его использует или сам не понимает, что делает?
Решил продолжать и поинтересовался, не пора ли Аните навестить родственников – вы говорили, у вас родня в деревне. Он строго помолчал. Нет. Никого в живых не осталось. И деревню ту сожгли. Но может быть, вы сами съездите с девочкой за Реку на неделю-другую? Нельзя! У меня дела, у нее школа. Не время разъезжать. Тогда я постараюсь выкроить время, и мы с Мартой поедем в столицу. Еще хуже! Ребенку горе, что вы вдвоем катаетесь. Понимаю. Уеду один. Да ты что! Будто мы тебя выгнали!..
Пора было прекращать эту шахматную партию. Спросил мирно, но пристально: а что вы сами намерены делать и что советуете мне? Он вскипел. Не знаю! У тебя спрашиваю! Ты помочь обещал!
