– Так. Так. То есть едва что-то случилось, как ни жизни, ни тайны, и всех нас можно выворачивать наизнанку. И ничего мы не докажем. Так это он его и убил. Ну, или похитил.
Я чуть не вздрогнул и тихо, внушительно остановил слишком проницательного толстяка. Мы с ним думали до смешного одинаково. Глупые кораблики поплывут по всему городу с увлекательной дедовой догадкой на борту.
Строго напомнил ему, что такое заведомо ложные измышления о представителях законной власти. Надавил латынью: onus probandi! – бремя доказывания лежит на обвинителе.
– Ах, пробанди! – завопил он. – Если я подозреваю, так сразу пробанди, а если знаменосец, так дело готово, душу из меня вытрясет и в гроб загонит!
Прямой ответ был бы: да, именно так. И если даже вы соберете неоспоримейшие доказательства, то у вас внуки. Придется выбирать: жизнь внуков или предъявление доказательств. Старуха всхлипнула, хозяин нахмурился, но сказал, что жаловаться все равно будет. Я поддержал, и мы принялись за сочинение бумаги, чтобы подать ее в коллегию, когда отменят первую степень опасности и вернется капитан. Жалоба начиналась жизнеописанием жалобщика с перечислением его бесчисленных заслуг. За этим приятным делом он размурлыкался, добавляя все новые подробности.
Надо было бы выяснить, почему он думает, что знаменосец хочет тянуть из него дань. Были намеки? Интересно, какие? Но в присутствии семейства говорить об этом не стоило.
– А как сделать, чтоб его – того? – вдруг спросил толстяк, останавливая мой карандаш. – Прежний начальник безопасности был хороший, а с этого никакого проку кроме неприятностей. У соседей штаб ищет человека, а у нас обнюхивает чужие дела. Что я продал, да что купил, да кто на ком не женится. Как его выпихнуть отсюда? Пусть себе едет обратно в столицу. Вы посоветуйте, как начать. Чтоб все по закону. Потребовать от капитана? От коллегии? А то я сам из него душу вытрясу. Он первый на меня кинулся!
Женская часть семейства схватилась за сердце, мужская воинственно затопталась. Он и с ними обсуждал свои стратегические замыслы. Потому, наверное, что вчера испугался и не выдержал характер, а привык себя уважать… победитель жизни.
Я сказал: у вас внуки… – и устроил моральную атаку молчанием. Этого победителя с хвостиками бинта надо лбом надо было спасать. Он встревоженно зашевелился. Я добавил: у вас торговля… – и опять замолчал. Он рассердился, глаза выкатились, а я начал уговаривать, чтоб сидел тихо и не лез на рожон против начальника с диктаторскими полномочиями и со смертной казнью в руках. Упирал на долг перед семейством. Сердитый взгляд замер. Развоевавшийся победитель пробормотал: это что ж, мы все у него в заложниках и не рыпнешься? Да как так вышло? Я почти прямо посоветовал ему сделать выводы из его собственных подозрений. Толстяк громко запыхтел, но выводы сделал другие:
– Распоясался, пока нет капитана! Ну я ж ему покажу! Да я … да он… да как только капитан вернется! Пишите дальше, мы все напишем! Мне такое начальство не нужно. Мне тут жить! У меня внуки!
На улицах поутихло. Наверное, этот день когда-нибудь потом будет вспоминаться не более осмысленным, чем узоры стеклышек в калейдоскопе. Куда, зачем утром бежал весь город?
В двери конторы белела уголком записка. С нарядными завитушками, но не слишком грамотно дурочка сообщала, что любит меня всем сердцем. Свет в ее окне светит для меня. Она скажет на допросе все, что я ей повелю. «Ты просил о помощи, а моей любви нет предела. Навек твоя Анита».
Патрули разворачивали записку – видно же, захватана – и читали эту чушь. Теперь можно обвинять меня, что я подбивал ребенка лжесвидетельствовать. Устроить очную ставку с девчонкой, и она круглоглазо повторит, что я действительно просил о помощи. И это будет правдой. Именно такими словами я уговаривал ее не подглядывать в окно конторы.
Что-то неприятное шевельнулось в желудке, как тянущее чувство опасности, но вдруг я со смехом сообразил, что просто проголодался. Пора перекусить!
На пороге локанды меня встретил пронзительный голос:
– Мы не позволим! Я не позволю!
Ноги споткнулись, сердце стукнуло. Что тут произошло без меня? Но увидел длинный нос и серый хохолок репортера. Это стихи! Арестованного гения освободили. Он стоял у окна, простирая руку.
