Выслушали – загудели. Рассказали о неприятном столкновении и о наглых приказах. Стихи, стихи запрещены! Поэт опять продекламировал шедевр. Орлы-кандалы! Меня хвалили, что удержал людей и уболтал «этого с плеткой». Наглеца надо унять. А то мало ли что… Группа граждан…
– Группе граждан, – быстро сказал я, – надо сформировать наблюдательный комитет. Наше полное право, а лучше говорить – суровая обязанность.
Взял Марту за руку.
– Пойдем скорей, посмотрим кодекс и принесем бланки.
Мой секретарь коллегии с наивной готовностью полетел вверх по лестнице – по коридору – ко мне в комнату… где давно уже привинчена на место задвижка, надежно задвинувшаяся. А простодушная гражданка ахнула в требовательных объятиях.
Милый, что ты, милый, не надо. Мне надо, и даже очень.. Ну пожалуйста, родной, нет. Ну пожалуйста, родная, да… успокой меня. А если тебя смущает, что люди подумают, то они уже подумали – и не ошиблись – ты же меня не оттолкнешь… твое «чего не хочешь, не делай» против моего «делай что хочешь»… желание выше нежелания… сама расстегни, радость…
Заниматься спокойно своей работой… Как это хорошо – становится ясно только тогда, когда… слишком очевидная мысль. Детская.
На скамейке под фикусом в тени зеленого навеса Анита ворковала со старым Юлием. Меня дожидалась, дурочка. В замочной скважине белел свернутый листок. Я коротко поздоровался, развернул записку – в ней было то же самое, что и в прежней. Отпер дверь, кивнул старику заходить, у Аниты ледяным тоном спросил, сколько записок она написала. Так. Это третья. У меня в кармане вторая. Значит, первую забрал патруль. Ровным голосом сказал, что глупее и хуже она ничего не могла сделать. Сейчас советую все откровенно рассказать деду. Это мои последние слова. Никогда больше ни о чем я с ней разговаривать не стану.
Безжалостно отвернулся от загоревшихся слез и четко притворил за собой дверь. С Юлием у нас продолжалось наше мирное и милое дело. Наследство, дарение, инвалидность, пенсия – сплошная красота.
Однако старый младенец размяк от воркованья.
Старика долго не удавалось повернуть к нашим занятиям. Мы уже дошли до запросов о пенсии. Но сначала следовало сделать ему выговор, что проболтался Гаю. Ничего страшного, но так проболтается кому-нибудь еще, а это не нужно. От выговора он чуть не расхныкался, зато забыл о «девчоночке». Поработали в молчании. Я составлял черновик письма.
– А говорят,
Пришлось расспросить. Оказалось, что заговорили об этом наши добровольцы, которые услышали от приезжих. Юлий ходил «потолкаться», заглянул на походную кухню, не отказался «с молодежью покушать» – и узнал. Там ведь как было? Отец с матерью думали, что он в гостях у сестры, а сестра вернула ему долг и думала, что он давно дома. Так, что родня двое суток не беспокоилась. Ни о нем, ни о деньгах. А потом хватились: ни его, ни денег.
Невнятные отголоски правды. Странно, пожалуй, что слухи пошли от приезжих. А что еще говорят?
Старик приосанился. Ну, вообще-то глупостей много. А он, Юлий, не повторяет, потому что глупости. А кое-что, да, страшновато. И не глупости. В горах правда кто-то водится. Не человек, не зверь, понимаешь?
Нет, не понимаю. Старик задумался. Попытался объяснить. То, что у него получалось, напоминало не оборотня с рогами, а настоящего кентавра. В окно опять кто-то заглянул. Вроде бы тот же мальчишка-патрульный. Отступил и подошел снова. А ведь это пропавший Санди, которого моя гражданка весь день найти не может. Я решил окликнуть.
Старик заволновался, обернулся – «куда ты смотришь? кто там? что там?» Неуверенно встал, шагнул к окну. Но там уже никого не было. Потоптался, вернулся, сел. Повесил голову, перебирая пальцами край стола. Показалось – испуган. Но он медленно посмотрел на меня и сказал: а я сам его видел. Помолчал, пожевал губами. Щеки и уши двигались вверх-вниз.
– Кого, дедушка Юлий? Кентавра, человека-коня?
– Какого коня? Нет, я видел его самого.
Даже в смешных и нелепых слухах есть какая-то сила, поджигающая любопытство.
– Кого же?
– Ну, непонятливый! Кого ищут. Ларса-ополченца.
Очень доброжелательно, с видом полного доверия я попросил: расскажите. Старик завздыхал.
– Вы, умные, – трудные. Хотел Гаю рассказать. А он тогда уехал, и теперь неизвестно, когда вернется. Но он всегда меня понимает, а ты не только умный, ты еще и непонятливый. Вечно вопросы задаешь.
Я ласково пообещал, что все-все пойму и совсем не буду задавать вопросов. Старик еще подумал. А выпить нечего? Подал ему фляжку. Он хлебнул, поморщился, «такого крепкого не пью», еще хлебнул и сказал, что все вот повторяют: поехал под вечер домой и не доехал, пропал… а я его ночью видел…
С самым понимающим и заботливым молчанием я чуть-чуть кивал, настойчиво удерживая его взгляд.
– … не сразу сообразил. А потом подумал и понял. Это он был. Я его из окна видел. Ночью.
На этом повествование иссякло, но теперь можно было спрашивать.
