Я не сразу понял, что интерес какой-то грустный. Почему? Постарался подумать о них, а не о своем настроении. Получилось. И тут же догадался. Вспомнил, что рассказывал дядя. Тогда Старому Медведю грозило следствие. Сначала за неуплату налогов, потом за контрабанду. У него откровенно отнимали дело, его артель опасались брать на работу. В поисках подрядчика дядя потому и выбрал его – при прочих равных, что решил помочь человеку в отчаянных обстоятельствах. И показать, конечно, что никого не боится. Хотя об этом дядя не говорил.
– Вам тяжело вспоминать о том времени?
Вздохнули, помялись, улыбнулись. Разве заметно? Вон вы какой чуткий. Да нет, все хорошо. Но… Ваш дом – последнее, что мы строили в столице. Потом уехали.
Надо было спросить: вам хочется вернуться в столицу? Предчувствовался непростой переплет желаний. Возможно – откровенность. Но по инерции прежнего замысла я принес оставленный у дверей чехол, открыл папку, откинул с черно-белой гравюры шелковую бумагу. На темном фоне – светлый прямоугольник маленького окна. В него вписан профильный портрет прекрасной женщины. Возрожденческая фантазия на тему классической красоты.
– Удивительное сходство, правда? На черно-белой гравюре заметнее. В красках она ало-золотая. А вы, Марта, – сине-серебряная.
Что ж, получилось отлично. Заинтересовались, засмотрелись. А кто она? И кто живописец? Я рассказал кое-что о Флоренции времен Лоренцо Великолепного. Очень кстати вспомнил: «Domani non c’e certrezza».
– Завтрашний день ненадежен… – мигом перевела Герти. Придвинула стул к окну и принялась создавать из Марты живую картину, всматриваясь в образец. Подобрала ей косы в узел на затылке. Синей шалью изобразила перекинутый через плечо плащ. Рукав повыше локтя перевязала жгутом косынки, как он был перевязан у флорентийки на портрете. Пригласила нас полюбоваться.
Ужас. Черная, грозная решетка была фоном прекрасному профилю. Словно тюремная, она царапала зрачок. Но сестры так привыкли к зарешеченным окнам, что не обращали внимания.
Затем в живую картину превратилась Герти, и все мы даже растерялись от удивления. При несомненном сходстве сестер только Марта была похожа на красавицу с гравюры. Как это может быть?
– Глаз художника увидел бы сразу, – глубокомысленно рассуждал я, купаясь в удовольствии. – А нам нужно вглядеться повнимательнее.
Принесли зеркало, наводили с разных сторон. Что за чудеса? Чем же мы такие разные?
Герти вскочила и убежала. Вернулась с чертежной папкой, почти такой же, как и я принес. Достала из черного конверта акварель. Мастерский, любовный портрет Марты, но совсем юной, лет семнадцати – восемнадцати. Позвольте. Или это сама Герти? А кто же маэстро? Кто здесь так рисует?
Угол картины был обернут полупрозрачной бумагой, прикрывавшей какое-то темное пятно. Очень странное. Как будто нежную акварель топтали ногами. Не подумав, спросил, кто это? – имея в виду – кто из вас?
Недоуменная пауза. Я не понял очевидного и тотчас был наказан:
– Это мама, – тихонько сказала Герти. Спрятала портрет и унесла.
От досады я чуть не начал оправдываться. Выручил кот. Покрутившись каруселью вокруг Марты, он сел и прежалостно заплакал.
– Такая огромная кошесть, – сказал я, перебивая настроение .
– Кошесть… – прошелестела Герти и засмеялась.
Марта сложила пальцы щепотью, как будто хотела посолить кота, а он взвился вверх, ловя отдернувшуюся руку. С довольным видом проскакал по комнате и вновь изготовился прыгать, страдальчески мяукая.
Я попросил совета о назначенной на воскресенье лекции. Если люди здесь простые и прямодушные, то как отнесутся к истории – скажем так, извилистой?
Милые собеседницы задумались и посоветовались. Прямодушные – да. Привыкли во всем на себя полагаться. Очень крепкие. Доверчивые и недоверчивые. Хорошие люди. А простые или нет… – вот послушайте, какую легенду и как рассказывают…
– Извилистую! – улыбнулась Герти. И начала рассудительно-завлекательным тоном сказочницы:
– Жил-был добрый и справедливый царь. Своим подданным он был как отец родной. Под его заботливым правлением страна благоденствовала. Однажды царь пировал с народом в прекрасном саду. Белый голубь упал на колени к царю и взмолился: «Спаси меня, защити меня!» Царь спрятал голубка на груди в складках своего парчового халата – или кафтана, или во что он там был наряжен – и ласково сказал: не бойся, птаха! Гости умилились и продолжали пировать.
