– Нет, чаши не уравновесились. А дальше… Дальше то, что подданные тоже следовали долгу. И любили царя. Нашлись добровольцы, которые вместе с ним встали на чашу весов. Но крохотный голубок все равно перевешивал. Наверное, гости уже не кричали. Наверное, многие в ужасе пятились оттуда. «Отрекись от своего слова, государь, – сказал сокол. – Или позови тех, кому ты можешь приказывать». – «Слово нерушимо, долг суров, милосердие превыше всего», – ответил царь и повелел своим детям встать рядом с ним. Тут однажды рассказали так, что кончилось совсем плохо. Царь приказывал, а люди шли и шли. Царские жены и сестры по долгу любви, царские министры и военачальники по долгу присяги, царские слуги по долгу преданности – все вставали на весы, а те таинственным образом все увеличивались в размерах. Но голубок перевешивал. «Все мое царство кладу на весы!» – собрав последние силы, крикнул царь. И вздрогнула земля, затрещали, ломаясь, деревья. Сокол обернулся огромным страшным драконом, сожрал сперва царя, потом голубя и взревел, вздымая ревом бурю: «Теперь я ваш царь!» Но обычно рассказывают иначе. Когда царь пожертвовал детьми, чаши заколебались. «Кто ты такой?» – спросил царь у хищника. «Я тот, кому принадлежит твоя жизнь, – ответил сокол. – Но весы колеблются. Скажи, государь, а кто ты такой?» – «Я тот, кто до конца был верен долгу». Чаши остановились. Голубок опять перевешивал. «Кого ты теперь позовешь?» – усмехнулся хищник. «Спроси снова, – прохрипел царь. – Кто я такой?» – «Спрашиваю, говори». – «Я тот, кто погубил свою страну». Едва он произнес это, как чаши уравновесились. «Может, еще не погубил, – сказал сокол. – Ответь, мудрый, почему невесомые перышки перетягивали вас всех?» – «Я понял, – прошептал царь. – Этот голубь – вся несправедливость мира. Перевесить ее не хватает наших жизней». – «Нет, – покачал головой сокол. – Попробуй еще раз». – «Тогда это сама сила вещей». – «Нет, голубь – всего лишь маленькая птица. Если в третий раз ошибешься, погубишь страну». Царь надолго замолчал. Сотни глаз смотрели на него в ужасном ожидании. Подозреваю, что многие хотели бы подсказать ему правильный ответ. Но стояла тишина. Только хищник пощелкивал клювом с угрозой или насмешкой. Наконец, раздался слабый голос царя: «Это не голубь перевешивал всех нас. Перевешивало мое неразумие, которое вместе с ним лежало на чаше весов и росло с каждой новой жертвой». Пока он говорил, чаша с людьми опустилась. А сокол взмахнул крыльями и взвился ввысь. «Так это ты – сила вещей?!» – крикнул ему царь. Но сокол не отвечал, и скоро черная точка растаяла в солнечном небе.
– Ну что, переживаешь?
Услышав этот вопрос в первый раз, я не понял, о чем речь, хотя заверил, что «переживаю» и даже изо всех сил: лицо вопрошателя ясно выражало одобрение. Оказывается, волноваться мне полагалось из-за лекции. «Такой молодой!» Наверное, лекторов здесь представляли седобородыми и в очках. Нисколько я не волновался. Какой должна быть лекция, чтобы ее благополучно дослушали, готов объяснить любому профессору. Во-первых, короткой. Если по самой сути она короткой быть не может, надо порезать ее на куски. Во-вторых, сюжетной. Высшее мастерство – интрига мысли. Но от меня сейчас таких взлетов не требуется, хватит и драматической истории. В-третьих, надо постоянно тормошить слушателей, чтоб не спали, а участвовали. В-четвертых, ни в коем случае не нудеть по написанному.
Историю, которую собирался рассказать, я отлично помнил и знал – и не только из газет.
Но утром перед лекцией спокойствие полетело кувырком и разбилось вдребезги. Его опрокинула посетительница, которая очень нежно постучала, очень плавно вошла, очень странно заговорила – и робко, и нахально. «Ах, Алексаааандр, в газете написано, что вы принимаете на дому. Не беспокойтесь, я черным ходом. Кажется, никто не видел. Ах, мне надо посоветоваться». Белое платье, белая шаль, черные запухшие глаза, толстые щеки. Кто это? И вдруг словно ледяной воды налили за шиворот.
– Мадам Луиза, я вас не приму. Ни здесь, ни в конторе.
– Ах, Александр, хотя бы выслушайте. Вы же мой дорогой клиент…
– Мадам Луиза, измените форму обращения, у меня есть фамилия. Не приму и слушать не стану.
– Но почему, за что? У меня все законно, мой пансион признан местными властями …
– Посоветуйтесь с ними о ваших трудностях.
– … и ваша сестра меня поддерживает.
Следовало, наверное, завопить: «И не упоминайте о моей сестре!»
– Мадам Луиза, если вы намерены оставаться здесь, то уйду я.
Поджала губы и щеки. Оскорблено удалилась.
Мысли закрутились клубком. Никаких сомнений, что слушать ее нельзя и ни единого совета давать ей нельзя. Это смерть репутации. Это позор навсегда. «Бюро Александра Нермана? Того самого, что был советником в публичном доме?» – обязательно скажут. Могу назвать, кто именно. Не промолчат и о дяде: «Его племянник консультировал знаете кого?» – «Не может быть!» – «Достоверно».
Спустился в зал таким взбудораженным, что у стойки народ стал смеяться и подбадривать.
