– Позвали двух тысячников показать мастерство и посоперничать, что ли. Оба уже в годах. Седые, крепкие. Каждый с двумя помощниками. Представьте такой открытый сарай. Навес. Посередине широкий проход, по обе стороны полки из толстенных брусьев. У одного мастера стол, у другого помост. У одного бездонная форма на один кирпич…
– Бездонная?
– … Сквозная. У другого – на два и с дном. Один работал руками, другой ногами. Скомандовали, заметили время. Помощники подвезли на тачках глину – тесто влажное. Один опрокинул тачку на помост, другой поставил рядом со столом. На помосте песок. На столе таз с водой. Первый мастер руками набрал ком и с силой бросил в форму. Придавил ладонями. А другой мастер отсек два кома резаком, прокатил по песку, бросил и ногой утрамбовал. Обязательно босиком, чтоб лучше глину чувствовать. Присел, прокатил скалкой. Помощник схватил, потащил, выставил на ребро. А мастер в эти секунды отдыхал. Через полчаса так разогнались, что казалось – один фехтует, другой пляшет. Однажды тот, который фехтовальщик, надавил ладонями, но вдруг вытряхнул тесто обратно в тачку. Ошибся. Подбавлять глину нельзя, прикидыши не спекаются. Отчистил форму, обтер водой, начал сначала. А тот, который плясун, хитро-гордо покосился на него, но следом сам так же ошибся. Психическая заноза, внушение. И опять начали. Возле навеса еще один стол стоял, с формами и глиной. Для зрителей, кто захочет попробовать. Многие пошли, а я оторваться не могла. Остолбенела. Всякое мастерство, оно… зачаровывает. А тут такое невероятное. И мысли всякие.
Мы слушали внимательно.
– Все, что сделано руками, оно живое. А если машиной, тогда как? Через пять часов передвинулись к середине навеса. И представление закончили. По штукам мастер с бездонной формой обогнал. Он сделал большую (с расчетом на брак) тысячу и еще сотню. А ведь это четыре с половиной кирпича в минуту. Второй мастер остановился ровно на большой тысяче. Но заработали они одинаково. Кирпич из-под ноги дороже. Он круче. Скорей высохнет. Все ахали, восхищались… Машина отменяет такое мастерство. Но ведь мастера сами были как автоматы. Из человека – автомат. Или нет? Вот я и думаю: настоящий автомат лишил человека-автомата того уважения…
Тема любопытная, но печальная, поэтому пришлась не к настроению: было весело.
– Наш кирпичный дед сам был тысячником! – живо сообщила Герти, не объяснив, что за дед. – Но он давным-давно сказал себе: баста! И переучился на машину. И говорит, что это глупость, будто ручной лучше.
Впереди нарастал ровный гул с постукиванием.
– Завод и по воскресеньям работает. Сегодня короткий день. Партию черепицы доделать. А печь работает всегда. Так и называется – постоянная. Есть заводы, где круговые печи не останавливаются по десять лет. Огромные-преогромные. А у нас маленькая. Сейчас увидите. Вот здесь контора и лаборатория. А потом – она. Маленькая хозяйка!
За кирпичным флигелем, увитым плющом, встала темно-красная, грозная, наклонная стена. С выступающими подпорами, с заложенными мрачными проемами. Когда появилась кирпичная труба, восьмигранная на квадратной основе, стало понятно, на что печь похожа. На средневековую крепость с башней. На рыцарский замок. Но какова же большая печь, если это – маленькая?
– И труба маленькая. Пока тянет вовсю. Славная трудяга. Но печь надо хорошенько изолировать, чтоб не захлебывалась посторонним воздухом.
– Посторонним воздухом?
Опять пролетел смех.
Вокруг печи блестящей ниткой лежала однорельсовая дорога. Гул и стук стали громче. Еще шаг – и вдруг на меня выскочил зеленый паровозик с черной мордочкой. С помоста Юджина замахала рукой и закричала: уже заканчиваем! Мы с Мартой поднялись по решетчатым ступенькам. Помост слегка вибрировал. Она взяла меня за руку: осторожно. Юджина в черном фартуке рассиялась глазами из-под черной косынки: – А, любопытно? Сейчас увидите!.. Канат накручивался на колесо, тележка ползла вверх. Доползла, накренилась. Юджина что-то на ней повернула, борт упал, глиняное тесто вывалилось в корыто прямо в полу. «Это последняя, – объявила Юджина, – на сегодня все».
Мы вошли под навес. Навстречу зарычал, заворочался зверь. Кабан, похоже. Черный массивный цилиндр с зубчатыми колесами. От заостренной кабаньей морды тянулся черный войлочный язык. Оказывается, он двигался на роликах. А на языке плыл бесконечный глиняный брус. Работница в черном фартуке и черной косынке резала его на ломти, опуская и поднимая рамку с тремя натянутыми струнами.
Кабан шумно жевал глину. У него обнаружились и клыки. Какие-то загнутые каучуковые трубки. Стучал, пыхтел паровозик. Вагонетка отъехала, на ее место стала другая. Поблескивали, опускаясь и поднимаясь, струны. Прозвенел колокольчик. Вдруг кабан смешно чихнул и выплюнул последнюю порцию глины. Паровозик свистнул. Стук замедлился и остановился.
Подбежала Юджина: а вот и я! Она переоделась. Кирпично-красная юбка, черный лиф. Ей к лицу черное. К рыжим косам.
– Господин инспектор (это я-то!), познакомьтесь с госпожой директрисой! – засмеялась Герти. – Будут ли у господина инспектора вопросы?
