Мысль о грубой мышечной усталости вдруг показалась приятной, и я поддержал мужичка. Юджина посмотрела слишком внимательно, но спорить не стала. Обхватив обеими руками голову Марты, я заглянул ей в глаза: возьмемся, доделаем? Ресницы согласно опустились. Переносица и правое веко были испачканы углем то ли сажей. Я поцеловал ее в глаза. И в губы – через повязку. Гном недовольно закряхтел. Юджина куда-то исчезла и вернулась с фартуком и рукавицами: надевай! Настроение поднималось. Что делать-то надо?
– Подносите без затей, молодой – мне, ты – ей. Начали!
– Постой, сейчас, – сказала Юджина. – Надо объяснить. – Повернулась ко мне: – Бери по две штуки, вот отсюда, и неси Марте вон туда. А чтобы на входе не сталкиваться, давай через три такта.
– Через что? – Я уже по-настоящему смеялся.
– Не смейся, от смеха руки слабеют. Смотри, я начинаю, а ты через три шага за мной.
Работа самая простая и однообразная. Снять кирпичи с платформы, два шага к «адскому зеву», еще один шаг в пещере, опустить ношу на скамейку, и все сначала. Скоро почувствовалась приятно-изматывающая тяжесть. Ни о чем не думать. Почти забытье. Как будто укачивает на крутых волнах. Меня здесь просто нет… Но вот начали неметь пальцы и плечи, по-настоящему заболела спина. Юджина мелькала вперед-назад. Идя навстречу, успевала еще и высказаться. «Садка и высадка – больше всего мороки… А ничего не придумаешь, только вручную… Ты командуй, когда перекур…» Кажется, она ждала, чтобы я отвечал. Но работа уже превратилась в пытку. Теперь не приходилось думать, что меня здесь нет. Чтобы не сбиться с шага, чтобы повернуться, наклониться, и опять, и опять… требовалась вся стиснутая воля. Но что-то в этом мне нравилось.
– Глаза есть?! Угол не держишь! – заверещал гном так внезапно и пронзительно, что испуганные кирпичи выпрыгнули из рук.
Юджина быстро подняла и бросила в ящик упавшие кирпичи, подумала и решила:
– Цепочкой станем. Подавай мне, я – им.
Ясно было, что ей достанется более трудная часть, и я не соглашался: лучше по-прежнему.
Все это тянулось так долго, что у меня открылось пресловутое второе дыхание. Но вдруг Юджина объявила:
– Мигом закончили! Смотри, как красиво. Кружева.
Сложенные в сквозную клетку кирпичи с черепицей напоминали скорее фантастическую вышивку на фартуке великанши. Странная красота, но и правда глаз не оторвешь. Не потому ли, что сам помогал складывать?
В лаборатории переодевшиеся сестры весело хозяйничали. Марта мыла стаканы. Надо выпить, сказала Юджина, все нанервничались. А я вдруг стал говорить. Что-то выговаривалось само. Марта стремительно обернулась и спрятала лицо в полотенце. Вдруг слова кончились. Молча и злобно я ждал, что она кинется расспрашивать. Но она медленно опустила руки и эхом повторила мою последнюю фразу. Почему-то помогло, слова потекли дальше. Я словно расправлялся с кошмарами. С одним, с другим. И опять вернулся к первому, опять душил отца. И опять. Если я останавливался, Марта повторяла, задыхаясь, последнее слово, и я говорил дальше. Юджины как будто не было. Она появилась в тот самый момент, когда я почувствовал, что напряжение спадает. Они тоже почувствовали. Марта присела на скамейку у стола, Юджина беззвучно поставила бутылку и стаканы, налила вина.
– Умойся, – сказала как бы между делом, – чумазый, вон щека в саже. Из медного крана вода текла ледяная. От влажного холода стало лучше, но в горле царапалась жажда. Глотнул воды из горсти и вдруг почувствовал, это жажда – говорить! Наконец-то. Словно услышав, сестры принялись спрашивать. Отвечалось в полном безрассудстве откровенности. Я долго не сознавал, что вопросы слишком точные и поворачивают от наваждения к его причинам. И правда, почему это началось со мной? Потому, что оказался трусом. Даже сказав это вслух, не опомнился, а продолжал перечислять. Безобразный от страха обморок. И как не хотел возвращаться в лагерь. Как собирался через силу, надеясь, что Герти отговорит…
– Твердое, видно, было решение, если даже Герти не отговорила, – невесело усмехнулась Юджина. – Ребенок уговорит и отговорит кого угодно. Знаешь, испугаться и быть трусом – вещи разные. Пожалуй, одно к другому и отношения не имеет.
– Откуда это у тебя? – прошептала Марта, перевернув мою руку. От ладони вниз вспухала длинная царапина, а я и не чувствовал. Неслышно встала, принесла аптечку и медленно, чуть прикасаясь, начала перевязывать. Упоительно приятно.
– И вот еще что, – сказала Юджина, как-то дергано закурив у окна. – Первый раз – дело трудное. Неизвестно, что увидишь. Сердце стучит, колотится. Стучало же? И руки дрожат. Надо удерживать. Усилием воли. Дрожали? Не помнишь? Но это все правильно. И не только первый раз, а всякий. Хотя со временем поменьше. А трусость – совсем другое. Не похоже, чтоб ты струсил.
– А струсить на что похоже?
Она отодвинула малиновый горшок с малиновой геранью, села на подоконник, выглянула в окно.
