– На бурю, наверное, похоже. Когда ветром опрокидывает. Встать – сил нет, коленки подгибаются. И как будто ветер все мысли вымел из головы. Хочется забиться в угол, сжаться в комок и скулить.
Все мы бессознательно уставились в угол. Кран, из него вода каплет, низкая раковина, над краном крюк. А… вот зачем, чтобы на крюк ведро повесить.
– Ты скулила от страха в углу?..
– Да уж поскуливала. Куда ты смотришь? Не в этом же углу-то.
– А в каком? Не понимаю. То есть не верю.
Взглянул на Марту, но она все так же смотрела в угол.
– В другом углу. Но я оттуда выползла. Кое-как, на четвереньках.
– Что ты говоришь? Зачем?
– Зачем говорю или зачем выползла? Говорю затем, чтоб ты сам сравнил. С тобой же такого не было? Вот видишь. А выползла… Разглядела все-таки одну – как сказать, одну возможность. Увидела, что можно сделать. Желания – они разные. Скулить хотелось сильно, но еще сильнее хотелось…
– Чего?
– … задвинуть корыто под топчан.
Марта сжала мне пальцы. Значит, она знала,
Какое корыто? Кто здесь сходит с ума? Вдруг в памяти мелькнули ежевично-фиолетовые грозовые тучи, стена дождя, какое-то полузабытое удивление… – эти – как вы их называете? – инсургенты, комбатанты, они ворвались к вам в дом?
– Это было не здесь. И давно. Тринадцать лет назад. Здесь к нам в дом никто не ворвется. Разве что из пушки палить станет. Да и то… – Они узнали, что отец уехал, вот и полезли. Пока не полезли, бандитами не были. Люди как люди. Даже один – приятель. Мальчишка чуть постарше нашего Санди. Всё смотрел на меня круглыми глазами. Однажды крольчонка принес. Его мать кроликов разводила. А тогда слышу: «Придуши её…» Я не могла ни пошевелиться, ни глаза открыть. Но понимала. И слышала. Визг: «Сам души!» Потом чувствую: давит коленом грудь, пальцами хватает за горло. И рычит! Но не душит. Я думала, но не словами, а как-то по-другому: скорей, скорей, уходите, уходите… А ты что думал – ну, тогда, в бою, когда они вам на голову посыпались?
В воображении замелькали картинки: ужасное бурое лицо, пальцы на горле, мои пальцы на горле – чьем? Я помнил, что успел тогда подумать – тоже не словами, а как-то по-другому. Но если перевести в слова, то примерно так: не может быть, в жизни такого не бывает.
– Никакого «струсил», выбрось из головы! – скрепила все сказанное Юджина. Она говорила спокойно, но папелитки прикуривала одну от другой. – Лучше давай вместе думать, что с тобой на самом деле происходит. А о страхе у Марты спроси, она же философ.
Я снял с философа косынку, вытащил, нащупывая, костяные шпильки, расплел упавшую косу.
– Я не философ. Просто не понимаю: страх – зачем он нужен?
– Как – зачем? Кому – нужен?
– Людям. Человечеству. У переживаний, у аффектов есть же смысл. А в страхе – какой?..
– Расскажи, как ты не чувствовала то, что чувствуешь, – негромко попросила Юджина Марту, вытирая стол пестрым полотенцем.
– Расскажу. Хотя сама не знаю – как. Ребенок – он как… крольчонок, не головой, а шкуркой, тельцем все понимает. И так же Герти, она же маленькая совсем была. Нас с нею под топчан спрятали, я ее прижимаю и шепчу: сейчас будем в прятки играть, притаимся тихонько. Она сонная, лепечет что-то, а я губами ее губки останавливаю. И тоже не словами и даже не головой понимаю: сейчас от моего страха она закричит и заплачет. Не скроешь, не притворишься. А что делать? Стала повторять ей на ушко, сначала шепотом, а потом одним дыханием: как хорошо, как интересно, как хорошо, как интересно. Твержу, и что-то странное происходит. Как объяснить? Из этих слов исчезло всякое значение. Появилась какая-то пустота. И как будто сердце все медленнее бьется, а я его со стороны слышу. Но не сон и не обморок…
Она обернулась и обняла меня. Вовремя. От жалости ли, воображения ли, от чего-то такого нервная дрожь все сильнее дергала пальцы и ползла вверх.
– Не говорите никому, не хочу, чтоб знали, – спохватился я.
– Старому Медведю надо сказать, – шепнула Марта мне в плечо, потом повторила громче.
– Папа, наверное, сам уже все понял, – откликнулась Юджина. – Он в таких наваждениях лучше всех разбирается. Поговори, спроси. Тебе он расскажет. А теперь вот что. Начинаем лечиться! Потом вы домой поедете.
Я вспомнил, что не могу ездить верхом. Ожидал сочувствия, но получил выговор.
– Вскормил и взлелеял! – мрачно сказала Юджина. – Чему удивляешься? Болезнь свою вскормил. Надо сопротивляться, а ты ей во всем уступаешь.
Да нет же! И я опять объяснил, в какой момент – единственный – верил в реальность бреда. Вернулся к призракам, опять начал рассказывать, но остановился. Переспросил:
– Это и есть лечение – сто раз повторять одно и то же?
Услышал, что обязательно. А еще – баня! Кирпичный дед скоро все закончит, пойдет в баню и тебя возьмет. Знаешь, что такое глиняное обертывание?
