Я надулась, но только для виду. Если у коллег появились подозрения насчёт сексуальной ориентации Гийома, то при виде меня они перерастут в уверенность. Более того, коллеги поймут Гийома и посочувствуют ему. Моё лицо перекосила «предродовая асимметрия», а для моей походки на розовых сайтах имелось определение – «утиная». Я ныла, а когда не ныла, то глупо асимметрично улыбалась. Так что да, сейчас я любого мужчину отвратила бы от женского пола.
Синдром гнездования подчинил себе все мои жизненно важные органы. Желание готовить к восьмому месяцу сделалось непреодолимым, почти как желание пять раз пописать среди ночи или обожраться цитрусовыми. Я боролась с ним, заставляя себя читать либеральные СМИ, которые напрочь отбивают аппетит. Но синдром гнездования тем и отличается от банального обжорства, что готовить хочется не для себя, а для кого-то. Гийом был измучен салатами всех цветов радуги, жирными соусами, многоэтажными десертами и смузи из несочетаемых ягод. Но и сама я, отправляясь на кухню за переменой блюд, воровато подковыривала ананасовый флан, чувствуя, как намечается второй подбородок и третья ягодица.
– Я хочу присутствовать на родах, – заявил как-то за ужином Гийом, ножом ломая формальное сопротивление «буше-де-ла-рэн».
– А я хочу китайского императора, – машинально ответила я.
Мама всегда так отвечала, когда в детстве я просила чего-нибудь невыполнимого.
Гийом перестал терзать башенку из слоёного теста.
– Это у нас в России так говорят, – отмахнулась я. – Конечно же, никакого китайского императора я не хочу, меня вообще не привлекает азиатский тип. И я против абсолютной монархии.
– В России у женщин принято хотеть китайских императоров, – задумчиво повторил Гийом. – Очень затейливая фразеология.
– Ну, не затейливее эльзасской, – парировала я, деловито гоняя между щеками шляпку гриба. – Там, когда у кого-то понос, говорят «у меня стулья в коридоре». Хотя очевидно, что так надо говорить при запоре.
Гийом вздохнул. С тех пор, как он стал работать на компанию с головным офисом в Страсбурге, он стал часто пенять своей маме, что та не научила его эльзасскому диалекту. Эльзас – очень обособленная область; в компании ходили слухи, что продвинуться по карьерной лестнице можно, только общаясь с боссами на их родном наречии. А Гийом как раз мечтал оказаться на вершине этой лестницы и оттуда объявить со своим парижским акцентом, что так работать в двадцать первом веке нельзя и что сейчас он всем покажет, как надо.
Я же не теряла времени даром. Из каждой поездки к дяде и тёте в Эльзас, из каждого разговора со свекровью, ностальгирующей по малой родине из домика в Провансе, я привозила парочку новых выражений. Послушать Беатрис, так Эльзас и Россия – это брат и сестра, разлученные во младенчестве. У них так же, как у нас, демонизируют сквозняк, произносят немую для всей остальной Франции букву «h», варят суп из свёклы и заквашивают молоко до состояния рассыпчатых комочков, похожих на творог.
Я думала, что ловко переменила тему, и теперь остаток вечера Гийом будет думать про своего непосредственного начальника, который осваивает эльзасский по самоучителю, и про цены на недвижимость в Кольмаре, которые куда привлекательнее парижских. Нашему умению читать мысли друг друга Гийом нашел красивое французское определение
– Ну, в общем, стулья стульями, а я хочу присутствовать на родах, – сказал вдруг Гийом.
Если я сомневалась, рожать ли лежа или сидя, просить анестезию или терпеть «наживую», то в одном я была уверена ещё до первых родов: мужа при ЭТОМ быть не должно.
Своей категоричностью я немало удивляла подруг.
– Он может быть полезен, когда тебе будет не до разбирательств с врачами, – говорила Инна. – Главное, объясни ему до начала, какими ты видишь свои роды.
Но что-то мне подсказывало, что то, как я вижу свои роды, будет сильно отличаться от того, как они на самом деле происходят. И что муж при этом будет растерян ещё больше, чем я.
– Он будет массировать тебе поясницу, промокать лоб и приносить воды, – говорила Лена.
Но, если уж начистоту, зачем нам с болью посредники? Когда меня отвлекают от переговоров с ней, я становлюсь невежливой и могу наговорить страшных вещей, которых на самом деле не думаю. А про мужа я, бывает, даже и думаю страшные вещи.
– Он имеет право присутствовать при рождении собственного ребёнка! – восклицала сестра.
Она Водолей по гороскопу, ей близок принцип вселенской справедливости. Я Рыбы, и мне кажется, что рассуждать о правах отца в момент родов несколько преждевременно, если не сказать, не к месту.
– Ты смелая женщина, – вздыхала сентиментальная подруга Настя. – Вот я без Миши даже в туалет сходить не могу, не то что родить.
