То в парке няня, занятая смс-перепиской, не выпускала двухлетнего подопечного из коляски. Ему так хотелось набивать рот песком, лизать ножки скамеек, делать первые шаги, предпринимать неуклюжие попытки сближения с ровесниками – и становиться независимым, активным и свободным. Но всё, что ему было дозволено, – свысока наблюдать за чужой весёлой жизнью. Я уже видела в нём вялого дядечку с пузом, который усмирил в себе все желания, в том числе и желание жить, потому что его и тридцать лет спустя держат воображаемые ремни коляски. Видела – и оплакивала.
Найти утешения в придуманных мирах тоже не получалось. Я поняла вдруг, почему тургеневские барышни лишались чувств при чтении сентиментальных писем. Раньше мне это казалось экзальтацией, побочным эффектом перетянутого корсета. А теперь я сама умывалась слезами над не слишком талантливыми книгами, а описанные страдания детей и животных лишали меня сна, аппетита и воли к жизни. «Зачем так себя мучить?» – недоумевал Гийом, заставая меня в полпервого ночи на кухне с мокрым лицом, вспухшими глазами и заложенным носом над очередной книгой. «Я уже почти, уже скоро», – всхлипывала я и отмахивалась от него рукой, сжимающей раскисший бумажный платочек.
Дочитывать книги – важный навык культурного человека, приобретенный мною в институте и бережно охраняемый от нашептываний лени и скепсиса. Часто именно финал даёт произведению смысл. Иногда роман, казавшийся средненьким, в конце оборачивается гениальным, потому что последние строки расставляют всё по местам, и фрагменты, казавшиеся слабыми и ненужными, вдруг оказываются поворотными. Только перелистнув страницу с благодарностями, можно понять, что хотел сказать автор.
Именно в этот сумрачный период я впервые бросила книгу на половине. Роман Антона Понизовского был построен на обсуждении героями диктофонных записей чужих воспоминаний. Реминисценции охватывали широкий исторический пласт – от раскулачивания до перестройки, но в целом рисовали грустную картину становления современного русского характера. В этих диктофонных фрагментах, напечатанных курсивом, истории были то комические, то трагические. Я каждый раз приступала к чтению так, словно надкусывала пирожок, не зная, с яблоком он или с битым стеклом. Пару раз разодрав горло осколками, решила больше выделенное курсивом не читать, хотя понятно, что без него роман теряет главное. Но оставалась вторая сюжетная линия – та, что происходит в современности, в занесённом снегом альпийском шале, где четыре человека ведут изящные споры о русской ментальности. Там, в отличие от диктофонного курсива, был эстетский язык, узнаваемые характеры образованных космополитов и даже намечалась любовная интрига. В этой части истории можно было чувствовать себя в относительной безопасности.
Но вдруг там, в праздных разговорах у камина, герой – исследователь Достоевского – объясняет, что порка шестилетней девочки в «Братьях Карамазовых» есть не что иное как сублимация её отцом подавленного полового влечения. Объясняет подробно, с длинными цитатами, грязными намеками и многоточиями, которые предлагают читателю включить собственную фантазию.
На этом я сломалась. Сломалась так звонко, что жизнь моя на следующие три недели сделалась сплошным, беспросветным состраданием. Беззащитную худенькую девочку, похожую на Кьяру, на моих глазах ежедневно, ежеминутно порол розгами остервенелый недотраханный мужик. Я просыпалась с этим образом в голове и засыпала с ним. Днём мне было тяжело двигаться, потому что всё время хотелось закрыть глаза руками и заорать что есть мочи, чтобы этот ублюдок её отпустил. Книгу пришлось убрать в закрома платяного шкафа, там, где хранятся до следующего сезона летние вещи. Мне плохело даже от вида ей обложки – чёрного прямоугольника с заголовком и жёлтой спиралью. Эта спираль звала меня продолжить чтение, укоряла, что я малодушно отказываюсь заглянуть в бездны человеческого характера. Я сама презирала себя за трусость, не совместимую со статусом взрослого человека с университетским дипломом. Разве можно не краснеть, заявляя друзьям, что отныне смотришь только романтические комедии? Как выглядит человек, уточняющий у букиниста, нет ли в этом произведении лауреата Гонкуровской премии сцен жестокости по отношению к детям и животным? Очень жалко такой человек выглядит, вот что. Я бы громче всех смеялась над тем, во что превратилась, если б не плакала всё время.
Когда я попыталась объяснить Гийому, что нелады, творящиеся со мной последние недели, – из-за книги, он непонимающе наморщил лоб и уточнил, мемуары это или беллетристика. Узнав, что я переживаю из-за того, что вымышленные одним писателем герои разбирают ситуацию, придуманную другим давно умершим писателем, он осторожно погладил меня по руке и спросил:
– Ты же понимаешь, что это неправда? Этой ситуации никогда не было. Это понарошку.
– Какая разница! – воскликнула я. – Она
