Я написал пару слов на каждой книге. Получив их назад, она с любопытством заглянула на фронтиспис, где красовалась надпись:
Она одарила меня улыбкой, причем я чувствовал, что она еще сдерживается. Глаза у нее так и блестели.
— Можете мне посоветовать какой-нибудь ресторан? — спросил я. — Умираю с голоду.
– “Луини”, — без колебаний ответила она. — Просто отличный итальянский ресторан. Мой любимый.
— Спасибо, Лорен. До скорого.
Я повернулся, сделав вид, что направляюсь в ресторан, хотя не имел ни малейшего представления, где он находится.
— Не туда, — со смехом сказала она.
Я развернулся на сто восемьдесят градусов.
— У них сейчас все равно народу полно, вам ни за что не дадут столик. А мне дадут.
— Хорошо быть копом?
— Нет, я забронировала.
— Могу разделить с вами столик, если вы не против, — предложил я. — Обещаю, что вести со мной беседы вовсе не обязательно.
— Что ж, по-моему, предложение честное, — задорно ответила она.
За время своих поездок и турне я имел случай и счастье повидать довольно много итальянских ресторанов. “Луини” в Маунт-Плезант, на мой взгляд, один из лучших — наряду с миланским “Салумайо ди Монтенаполеоне”. В Нью-Гэмпшир стоит заехать хотя бы ради него. Расположен он на тихой улице, занимает первый этаж какого-то промышленного здания, судя по всему, бывшей типографии. Невероятный внутренний дворик украшают гортензии и развесистая липа с благоухающими цветами. Завершает убранство фонтан. Свечи привносят во все это романтическую нотку.
— С кем ты собиралась тут ужинать? — спросил я, пока хостес усаживала нас за столик у бассейна.
— Не с тобой. Когда-то я часто ходила сюда с братом.
— Он сегодня вечером занят? — спросил я с притворным простодушием.
— Мой брат… с братом все сложно. Короче, каждую пятницу, если нет дежурства, я ужинаю здесь.
— Одна?
— Я бы сказала, сама с собой. Это не одно и то же.
Я думал было вернуться к теме брата и разговорить ее, но она явно не была готова к задушевным беседам, и мне не хотелось ее торопить. Мы попросили вина и быстро перешли к менее серьезным предметам — любимым книгам, фильмам, телесериалам. Вечер получился приятный, чуть игривый. Мы неявно, обиняками флиртовали.
Поужинав, мы еще долго сидели в ресторане. Ночь была теплой. Пара лишних бокалов располагала к откровенности.
— Почему ты решил стать писателем? — спросила Лорен.
— Из-за кузенов.
— Как это?
— Из-за того, что с ними случилось, — лаконично ответил я. — А ты почему решила стать копом?
— Из-за брата.
— Что с ним?
— Долго рассказывать.
Она глотнула вина, и я вдруг заметил у нее на запястье часы — роскошные часы швейцарской марки, с золотым корпусом и браслетом из крокодиловой кожи.
— Красивые часы, — сказал я.
— Были брата. Да его и остаются.
— Твой брат умер?
— Сидит, — наконец призналась она. — Уже одиннадцать лет. Неохота про это говорить. Хочешь мороженого?
Она явно уклонялась от разговора. Надо было завоевать ее доверие. Она очень мне нравилась, внушала уважение, и меня огорчало, что я с ней не вполне откровенен. Но как ей объяснить? Как рассказать про все эти невероятные совпадения: про Хелен Гэхаловуд, про анонимное письмо, про Николаса Казински, про расследование, которое я угодливо провел, про доказательство, в котором я нуждался, чтобы Лэнсдейн вернул на пересмотр дело Аляски Сандерс. И про то, что ее брата, быть может, удастся оправдать.
Я решил не говорить ничего. Мы пошли купили мороженое на главной улице, в “Дир кап айс крим”, и расстались в час ночи, обменявшись телефонами и более чем дружеским объятием.
Я вернулся в отель, который находился в двух шагах, открыл дверь номера и увидел на столе коробочку. На ней было написано мое имя. Я вгляделся в почерк, и у меня заколотилось сердце. Это было невозможно.
Я открыл посылку. Внутри лежала маленькая статуэтка чайки, вроде той, что я видел в бывшем столе Гарри Квеберта в университете Берроуза. И записка:
Я был потрясен: Гарри заходил сюда. Как он узнал? Я подошел к окну. Мне показалось, что на улице я увидел чей-то силуэт.
Я выскочил из номера и через две ступеньки скатился по лестнице — надо попытаться его нагнать.
Зимой 2008 года, за несколько месяцев до дела Гарри Квеберта и примерно за два года до событий, которым посвящена эта книга, на меня напал ужасающий писательский ступор, страх белого листа. В надежде вновь обрести вдохновение я провел несколько недель у Гарри Квеберта.
Прошло девятнадцать дней с тех пор, как я поселился у Гарри, в его величавом доме на берегу океана. Девятнадцать дней я тщетно пытался сколотить сюжет нового романа, но не в силах был написать первую строчку. По договору я был обязан представить рукопись в конце июня; издатель, Рой Барнаски, грозился подать на меня в суд, если я не уложусь в срок.
