«Интеллект — одно из средств, данных сознанию человека. И как всякое средство — он управляем. Говорят: “ветер в голове”. По отношению к информационным потокам в Мироздании можно сказать и так. Но тогда по отношению к ним интеллект — паруса. Искусство плавания под парусами состоит в том, чтобы не ловить ненужный ветер в паруса. Тогда даже на самом маленьком кораблике можно прийти, куда надо. Но если вся мощь парусов выжимателя ветра (так в прошлом называли многие большие быстроходные парусники) окажется в руках неумелых, то пенитель морей, прекрасный парусник, будет игрушкой, гонимой морской стихией, будто на нём нет ни руля, ни ветрил; он будет уничтожен стихией потому, что нет способных правильно управиться с парусами. Так же и интеллект под управлением недисциплинированного сознания захлебывается в потоке мельтешащих мыслей, как встающих из памяти, так и приходящих извне, и рвет душу в клочья. Дисциплинированное же сознание [134] удержит только необходимые ему для осмысленного дела мысли, и интеллект будет помощью сознанию и душе в пути человека».
Вряд ли можно сказать, что сознание Верещагина — концептуально дисциплинированное сознание. А любая концепция без кадровой базы, устремленной на её воплощение, — не способна выйти за рамки благих намерений её создателей. Сталинский лозунг: “Кадры решают всё!” — актуален и сегодня, в разгар информационной войны, как никогда. Поэтому раненый Абдулла истекает кровью.
«Рана, не беспокоившая Абдуллу вначале, теперь причиняла страдания, кровь лилась из неё не останавливаясь, и уже окрасила халат от пояса до подола. Абдулла тяжело дышал.
Увидев ползущего в его сторону Верещагина, он выстрелил несколько раз кряду, но промазал.
Верещагин неумолимо надвигался на него…
Потерявший управление баркас медленно кружил по воде.
Абдулла прикрыл глаза — боль в боку, затруднявшая дыхание и потеря крови дали о себе знать. Небо, море, палубные надстройки, Верещагин, появляющийся из-за них то тут, то там, сместились, потеряли цвет и очертания и слились в одну размытую цель, в которую Абдулла одну за другой всаживал пули…»
В этом отрывке киноповести ключевая фраза: “Потерявший управление баркас медленно кружил по воде.” На уровне второго смыслового ряда это означает, что библейская цивилизация утратила чёткий и одинаково понятный для всех вектор целей своего развития, что и отражено в словах об ориентирах Абдуллы, которые “слились в одну размытую цель”.
«В последнюю секунду просветления он увидел Верещагина почти перед собой.
Абдулла попытался выстрелить, но не смог — пальцы не слушались его.
Тогда, оттолкнувшись от палубы животом и локтями, он бросил себя за борт.
Верещагин не стал стрелять в него. Он видел как долго не появлялся на поверхности Абдулла, как вынырнув на мгновенье, он жадно глотнул воздух, тотчас же погрузился в воду и опять очень долго не появлялся…»
Абдулла выстрелить не может, а Верещагин не хочет стрелять. Так в киноповести символически отображена патовая ситуация, сложившаяся в библейской цивилизации между её кадровой базой и самой концепцией управления: дальше управлять по ней “элита” не в состоянии, а создать ей альтернативу не позволяет нравственное мерило и интеллектуальное иждивенчество “элиты”. Эти её качества — следствие альянса либеральной интеллигенции с иерархией идеалистического и материалистического атеизма, которая никогда не оставляла её без внимания и всегда готова была ей «помочь». Но главная её проблема в том, что в состоянии концептуальной неопределённости она не только пытается запустить “двигатель прогресса”, но ещё и бездумно рвётся к “штурвалу управления” им.
«Потом Верещагин увидел жену. Она из последних сил гребла к баркасу. Он весело помахал ей рукой.
Посмотрел на берег и увидел Сухова, который что-то кричал ему.
— Сейчас подойдем поближе, Федор Иванович, — сказал Верещагин и пошел в трюм.
Запустив мотор, он поднялся наверх, прошел к штурвалу. Развернул баркас.
Легко ворочая штурвал одной рукой, он повел отвоеванный баркас к берегу».
Попытки в современных условиях управлять опираясь на мировоззрение калейдоскопа, забывая о том, что идёт процесс смены логики социального поведения — смертельно опасны. И не удивительно, как один за другим самонадеянные горе-руководители, встающие к штурвалу государственного корабля, ломают себе шею, так и не поняв — за что. Не за что, а почему? А потому, что подсознательно “таможня”-зомби по-прежнему замкнута на библейскую концепцию управления и не в состоянии пересмотреть библейские стереотипы поведения и отношения к явлениям внутреннего и внешнего мира даже в предсмертную минуту жизни.
«Последним, кого он увидел, был Абдулла, который еще не утонул и отчаянно пытался хоть сколько-нибудь приблизиться к берегу.
— Прыгай! — кричал с берега Сухов. — Прыгай, взорвешься!
Но за шумом двигателя Верещагин не слышал крика.
Через сорок две секунды раздался взрыв. Стена огня и воды поднялась вверх и упала.
Взрывная волна опрокинула лодку с Настасьей.
Сухов сел на песок, схватившись за голову».
