Чтобы понять иносказание этого фрагмента следует вспомнить, что данный фильм в какой-то мере и результат коллективного творчества, а оно отражает логику, которая намного шире логики индивидуальной (сценариста или режиссёра-постановщика). Согласно ключам к иносказанию “гарем Абдуллы” — народы России (СССР), временно вышедшие из под контроля идеалистического атеизма, т.е. библейской концепции управления. После “пролетарской” революции 1917 года Русская цивилизация (которую и сегодня многие воспринимают в качестве империи) частично была воссоздана в рамках Советского Союза за счет добровольного, на основе свободного волеизъявления “больших” народов (при бешеном сопротивлении “малых”), в который вошло 15 республик. “Частично”, потому что “малые” народы Царства Польского и Великого Княжества Финляндского, навязав свою волю “большим” народам, хотели сохранить на их шее ростовщическую удавку библейской концепции (в ключах иносказания — стремились к тому, чтобы те сами покончили с собой, исполняя рекомендации Абдуллы). Вследствие бездумной политики русского марксизма в период революции они были вынесены за пределы Старой Крепости (Российской Империи, — по контексту иносказания; Педжент — Новая Крепость — СССР). Другими словами, они как бы сами “покончили с собой”, а не были “задушены” как это объяснил Петрухе Рахимов.
Черный Абдулла — образ толпо-“элитарной” (библейской) концепции управления, которая проявляется в стереотипах поведения и отношения к явлениям внутреннего и внешнего мира, т.е. предусматривает в определённом смысле “самостоятельность” принятия решений, но… в рамках алгоритма поведения выработанного на основе концепции. Психический троцкизм, как социальное явление, возникшее задолго до рождения самого Бронштейна-Троцкого и породившее идеалистический атеизм Библии, не считает нужным посвящать других (в том числе и русский марксизм) в свою долговременную стратегию. Поэтому происшедшее с “двумя женщинами” остаётся загадкой и для Петрухи, и для Семёна.
Судьбой двух народов, исчезнувших из поля зрения бывшей управленческой “элиты” Российской империи, интересуется в лице Семёна её часть, оказавшаяся в эмиграции. Согласно ключам к иносказанию “гарем Абдуллы” должен состоять из 17 жён — по числу народов бывшей Российской империи. Но шесть жён из 17 (Казахстан, Киргизия, Туркменистан, Узбекистан, Таджикистан, Азербайджан) — Абдулле принадлежать не могли, поскольку для их “малых” народов — национальных “элит” — в идеологическом отношении был предпочтительнее исторически сложившийся ислам, т.е. обрядность, а не смысл Корана. И большевизму, повязанному сразу после революции марксизмом, по существу троцкизм в лице Рахимова мог передать лишь девять жён из гарема Абдуллы, то есть девять “малых” народов, поскольку “большим” народам — тем, кто производительно трудится во всех сферах общественного объединения труда, в отличие от паразитов — в гарем Абдуллы в принципе доступ закрыт. И не удивительно, что после августа 1991 года все национальные “элиты” — “малые” народы — выстроились в очередь с просьбой принять их в гарем Абдуллы.
Екатерина Матвеевна в эту девятку не входит. Её образ является в сновидениях Сухова как мечта-идеал о будущем “большого” народа, занимающегося цивилизационным строительством и потому она с первых кадров фильма — с открытым лицом и с полными ведрами воды. Лица “больших” народов всех наций [53] для марксизма непостижимы, закрыты; его мировосприятию доступны лишь их “элитарные” вывески. Причина такой “слепоты” марксизма — в нравственности “малого“ народа, одинаково ущербной вне зависимости от национальной принадлежности “элит”. Поэтому в фильме “свободные женщины Востока” для Петрухи — все на одно лицо (закрыты паранджей), а его “любовное” томление по Гюльчатай — своеобразное выражение неосознаваемой тяги марксизма к ударному отряду любого “малого” народа — еврейству.
«Бандит в папахе выстрелом из револьвера подал сигнал, и от коновязи, устроенной у одного из нефтяных баков, к баркасу подскакал еще один член шайки Абдуллы.
— Семен, — сказал бандит в папахе унтеру, — скачи к Абдулле.
Унтер вскочил на лошадь…»
Конь, лошадь в ключах иносказания — символ толпы. Образ Семена — западный вариант отечественного Верещагина, но оба — две составные части малого народа, разорванного революционными событиями Октября 1917 года. Соединились они в исторически конкретной личности соЛЖЕницина. И фраза: “Унтер вскочил на лошадь” в переводе с языка иносказания звучит так: стереотипы обывательского отношения к западной культуре овладели постсоветской толпой в результате чего невероятный по замыслу сценарий развала супердержавы № 2, расписанный в опусе “Как нам обустроить Россию” соЛЖЕницина, обрел черты исторической реальности.
