– Знаете, я помощник следователя. Сегодня я первый раз убил человека.
Меня утешали всем коллективом. Причем так наутешали, что вышел я из «Шато» в половине седьмого утра мертвецки пьяным, с одной гривной в кармане – притом что только-только снял с карточки стипендию – и побрел к метро. Хорошо, что был проездной, не пришлось топать до ИПАМ пешком – а зима ведь!
Злые уборщицы здорово ворчали на меня, когда я шаркал к лифту, минуя пропускной пункт, и не совсем соображая, где нахожусь. В кабинете профкома я проспал до начала второй пары, на которую тоже не попал. Не попал в прямом смысле – не смог войти в дверь. Извинился (не помню перед кем) и отправился отпаиваться крепким черным чаем без сахара.
То была пара протокола и этикета, и препод, как мне потом не без удовольствия рассказывали, высказалась в духе: «я алкашам зачеты не ставлю». Поставила, разумеется, как миленькая, но понервничать малость пришлось…
В тот день я занимался любимым делом: бродил по Институту и дышал на людей. Когда вышел из кабинки туалета, где меня здорово стошнило, в предбаннике как раз курили Леша, Илюха и компания.
– Ох ты, а я-то думал, что за звуки там, дракон умирает, что ли? – съязвил Леша, но я покорно отмахнулся и пошел оттуда прочь.
Мой путь лежал на кафедру, и там у меня произошла милая встреча с Настей и Джихад.
Да, именно так нежно именовали студенты факультета госуправления эту железную леди с грацией пантеры. По документам ее, понятное дело, звали иначе, да и в лицо так не нарекали.
Джихад совмещала в себе следующие ипостаси:
1) заведующая нашей выпускающей кафедрой;
2) декан факультета госуправления;
3) мой и Настин научный руководитель;
4) светоч отечественной науки;
5) душевная замечательная женщина.
Вот она вся – справедливая и суровая, голубая кровь отечественной профессуры, душа и опора ИПАМ со значительным опытом работы на разных должностях в закрытых аналитических центрах специфических ведомств.
Джихад и Настя сидели за столом и вдвоем правили Настину курсовую. Я завис над этими двумя самыми прекрасными существами в ИПАМ и впялил глаза в кривую Гомперца, в которой ничего не смыслил и до сих пор не смыслю
Настя засопела не то от негодования, не то от моего пивного перегара. Джихад подняла на меня тяжелые глаза.
– Так, Логинов… Ты че?
Я молчал и смотрел на
– Может, это он к тебе? – обратилась Джихад к уединившемуся в углу с газетой доценту Филимончуку.
– Не, это он к своей женщине любимой, – отмахнулся Филимончук, не отрываясь от прессы.
Настя коротко хохотнула, упорно не глядя на меня.
– Логинов, шел бы ты отсюда к чертям и не показывался б на кафедре с бодунища, а? – гневно, но незло воскликнула Джихад, готовая швырнуть в меня ножницы, что как раз были у Me под рукой. – Изыди!
Я пошел оттуда ко всем чертям – хотя в дальнейшем не оставил привычки показываться на кафедре с бодунища.
Следующим утром мы с Настей пересеклись в курилке, и теперь – благодаря вчерашнему – у меня появилась зацепка для разговора.
– Филимончук произвел тебя в мои любимые женщины, – заметил я. – Это для меня, видимо, большая честь.
– Что ж так? – спросила она, хитро прищуриваясь.
– Ну как же, ты ж… Ты ж вон какая!
Молодец, Логинов! Прекрасно делаешь комплименты девушкам, кусок идиота. Еще бы сказал «ну ты ж ого!», или «ну ты вааще!», или «ты ж клевая телка!»
– Да ладно? Я так не считаю, – спокойно обронила Настя.
Я тихо сказал что-то вроде «хаха» и замолчал секунд на десять. Да, Логинов, ты мастер разговор поддержать. Сейчас она опять докурит и, не прощаясь, свалит, и тогда уже…
Быстро что-то придумать!
– А помнишь, ты говорила о звездах? – осенило меня с очередной затяжкой. – Мне Илюха на Новый год подарил пригласительный на двоих на смотровую площадку на Соломенке. Составишь мне партию? Ну, не с ним же мне идти…
– Может быть, – сказала она. – Как знать. Ну, пока.
Настя улыбнулась мне прямо в лицо и покинула курилку, не успел я о чем-то еще заикнуться.
Может быть? Как знать? Какого…? Как это все понимать вообще?
Впрочем, для начала нужно было достать где-нибудь тот пригласительный, о котором я только что великолепно соврал, и на всякий случай оповестить Илью, что это – его подарок.
Я много глупых и очень глупых вещей делал в своей жизни: разбил кулаком окно в квартире друга[11], порвал Лешкину страховку, проголосовал за цензура на президентских выборах, купил нетбук «Асер» с Убунтой, подарил некурящему Долинскому антикварную серебряную пепельницу на тридцатилетие, сходил зимой на продуваемую ледяным ветром смотровую площадку, гнездящуюся на бешеной высоте.
И если о большинстве этих поступков я думаю с некоторым сожалением и разочарованием, то последнее, несмотря на высокую степень глупости, не было глупостью как та ковой.
