Разногласия между Гасфортом и его подчиненным асессором Ивашкевичем демонстрировали не только то, что система колониального управления окраинами была несбалансированной. Такого же рода истории или противостояния между чиновниками разных рангов мы обнаруживаем и в Оренбурге[201]. Интеллектуальный кругозор, знание местных особенностей, опыт многолетней службы, определенные служебные прерогативы и преимущества (например, статус чингизида, должность переводчика или чиновника особых поручений), амбиции и карьерные планы позволяли чиновникам адаптироваться к разным бюрократическим противоречиям и находить возможности для реализации собственных идей и подходов к местному управлению. За время своей многолетней службы Ивашкевич часто сталкивался в степи с разными ишанами, пирами, ходжами, и оценка их деятельности, как и характер предпринимаемых им мер, не была продиктована какой-то определенной принципиальной позицией, как это может показаться из дела Мансурова. Наоборот: он ориентировался скорее на специфику конкретной ситуации и избирал тот подход для урегулирования беспорядков, который представлялся наиболее разумным и оптимальным как для самой колониальной администрации, так и для местных сообществ. Так, производя опись скота у казахов Аягузского округа в 1846 году, А. Янушкевич и его спутник Ивашкевич стали свидетелями и участниками одной необычной истории. В этом округе жил некий ходжа[202], который по разрешению местного старшего султана исполнял разные религиозные обряды: читал молитвы, раздавал священные талисманы, совершал чудеса. Тем временем из Ташкента пришли два ишана, которые стали оспаривать авторитет и влияние старого ходжи. Сложившийся конфликт привлек внимание общества и властей. Ивашкевич приказал взять двух новых ишанов под арест «как практиковавших без позволения местных властей и виновных в нанесении обиды старому ходже». В дальнейшем это дело было отдано на расследование казахским чиновникам[203]. Эта история, если вынести за рамки некоторые преувеличения и завораживающую экзотическую манеру рассказчика, не отражает, на наш взгляд, противоречивость фигуры самого Ивашкевича и его окружения. Очевидно, что чиновники по управлению казахами сибирского ведомства, не имея определенных инструкций по поводу того, как поступать с подобными лицами – ишанами и ходжами (по крайней мере, вплоть до 1848 года), действовали прагматично и избирательно, открывая тем самым широкий простор для реализации разных инициатив. Стереотипы вокруг образов ишанов, шейхов и дервишей, конечно, играли важную роль в такого рода поступках, легитимируя колониальное насилие. Однако конъюнктура середины 1840‑х годов имела некоторые отличия от обстоятельств, приведших к возникновению дела Мансурова: продвижение империи к границам среднеазиатских ханств и военные столкновения с кокандцами и хивинцами не носили в это время такого интенсивного характера, как в 1850–1860‑е годы. Принимая решение арестовать «новых ишанов», Ивашкевич, очевидно, не стремился придать этой истории ту политическую значимость, которая заслуживала бы внимания его начальства в Омске – и тем более в Санкт-Петербурге. Для него это была хоть и необычная по своему характеру, но все же локальная конфликтная ситуация, урегулирование которой должно было восстановить баланс отношений в местном обществе.
В случае Мансурова Ивашкевич поступил, как мы видим, вопреки существовавшему ажиотажу вокруг суфизма. Он не стал делать поспешных и политически мотивированных выводов. Здравый смысл и прагматизм сыграли здесь такую же определяющую роль, как и в событиях 1846 года. Опыт многолетней службы в Казахской степи и понимание обычаев и традиций местного населения убеждали Ивашкевича высказывать более взвешенные и умеренные мнения по поводу вмешательства государства в религиозную жизнь кочевников. Этот подход значительно отличался от мер, которые предлагали Г. Х. Гасфорт и исполняющий обязанности военного губернатора Области Сибирских казахов К. К. Гутковский: те настаивали на необходимости отдельных репрессивных действий по отношению к исламу. Например, они выступали за ограничение влияния татарских и среднеазиатских мулл на казахов, не сомневаясь, что эти «фанатичные» религиозные деятели сеют беспорядки и раздоры в степи[204]. Хотя Ивашкевич и не составил какой-то специальной записки по реформированию мусульманских институтов у казахов, тем не менее его поступки и выводы в отношении некоторых дел позволяют говорить, что он не сомневался в целесообразности сохранения должности указных мулл – а следовательно, и той системы регулирования ислама, которая сложилась в конце XVIII – первой половине XIX века. Кроме дела Мансурова Ивашкевич привлекался в качестве эксперта и по другим делам, связанным с исламом. Так, в 1854 году он привел весомые аргументы, чтобы доказать лояльность и служебную исполнительность указного муллы Кокчетавского округа Кенжебулата Айбарова, который подозревался в разных злоупотреблениях и связях с Мансуровым[205].
