Столкнувшись с такими трудностями, Ивашкевич не стал в дальнейшем акцентировать внимание своего начальства на религиозном статусе Мансурова. Он сосредоточился на решении другого вопроса: идентификации личности ишана. В ходе обыска у Мансурова были изъяты разные бумаги, которые давали ему право передвигаться по территории Российской империи и за ее пределами. Примечательно при этом, что в этих документах он именовал себя то бухарцем, то ташкентцем, то казахом, то кокандцем или же казанским татарином. Так, отправляясь в хадж в Мекку и Медину в 1853 году, Мансуров имел на руках специальный паспорт (выдававшийся паломникам), который давал ему право свободно передвигаться по территории Российской империи. В этом документе было отмечено, что его владелец был кокандским подданным. Однако из Одессы Мансуров следовал в Османскую империю уже по другому документу – билету, показывающему, что он казанский татарин. Особой интерес представляет здесь и другое обстоятельство: направляясь в Мекку через Аравию, человек, скрывавший свои настоящее имя и происхождение, был ограблен арабами (то есть бедуинами-кочевниками). Случившиеся трудности вынудили Мансурова обратиться за помощью не к бухарскому эмиру или к турецким властям, а в МИД[208]. Подобное обращение могло быть вполне естественным, если бы он был российским подданным: они обладали на османской территории экстерриториальными правами[209] и дипломатической защитой[210]. Тем не менее в этом документе он именовал себя подданным Кокандского ханства[211]. Так кем же в действительности был Мансуров и почему он с такой легкостью манипулировал людьми и институтами? Ивашкевичу удалось выяснить, что человек, объявивший себя после ареста ташкентским купцом, был казанским татарином Минликулом Ермухаметевым. По свидетельству его собственного брата Рахимкула Ермухаметева, Минликул оставил родные края в 1844 году, имея на руках полугодовой паспорт[212]. Затем он отправился в Бухару, где стал последователем влиятельного суфийского деятеля Мухаммада Халифы Хусейна[213]. На родину этот человек больше не возвращался, попав таким образом в категорию беглых татар. В этом плане чрезвычайно примечательно, что для российской администрации этот уроженец Казанской губернии был Мухаммадом Шарифом Мансуровым, а среди татар и казахов он был больше известен под именем ишана Минликула[214].
Казахский групповой портрет. Дагеротип Ю. Венингера, конец 1840‑х годов. Источник: Russia’s Unknown Orient: Orientalist Painting 1850–1920 / Ed. by Patty Wageman and Inessa Kouteinikova. Groningen: Groninger Museum; Rotterdam: Nai Publishers., 2010. P. 64
На протяжении нескольких лет Мансурову удавалось скрывать свое настоящее имя и свободно передвигаться по территории Российской империи. Нет сомнений, что он прекрасно ориентировался в особенностях имперского управления и колониальной системе знаний в целом, манипулировал слабостями бюрократической системы и умело маневрировал между чиновниками разных ведомств. Этот случай, конечно, не был экстраординарным. Российское законодательство и система контроля над мусульманами в середине XIX века оставляли множество лазеек и нюансов, подрывавших гегемонию колониального управления. Особенно это касалось хаджа: многие паломники покидали пределы Российской империи, даже не имея паспортов; другие покупали фальшивые паспорта или давали взятки чиновникам. По мнению Айлин Кейн, подобного рода просчеты были связаны с тем, что государство стремилось покровительствовать хаджу и использовать его в качестве механизма имперской интеграции и экспансии[215]. Однако во всем этом, на наш взгляд, существует и другое важное обстоятельство: такие люди, как Мансуров, используя несовершенство имперского законодательства и колониального управления в целом, упрочивали собственное влияние среди мусульман и к тому же извлекали значимые материальные выгоды из своей разнообразной деятельности. Так, в одних случаях ишан предъявлял на таможне документы купца второй гильдии, что давало ему право на торговлю во внутренних губерниях империи, в других – называл себя бухарцем или ташкентцем, реализуя товары только в пределах Казахской степи[216]. Другим значимым властным инструментом было стремление породниться с казахской родо-племенной верхушкой, видные представители которой занимали различные должности в системе колониального управления. В ходе следствия выяснилось, что в 1849 году Мансуров увез из Акмолинского округа в Ташкент двух жен – дочерей почетных казахов, угнал большое количество скота (как результат его миссионерской деятельности) и взял с собой около десяти казахов – последователей своего учения[217].
