Разногласия между представителями колониальной администрации и противоречивые взгляды на порядок управления исламом не оказали серьезного влияния на ход дальнейшего следствия. Генерал-губернатор Западной Сибири и другие высокопоставленные чиновники понимали, что опыт Ивашкевича может быть использован не только для уточнения некоторых деталей, касающихся ислама и казахской культуры: его умение ориентироваться в перипетиях бюрократической рутины было не менее значимо. Дальнейшие события показали, что дело Мансурова относилось к более широкому спектру имперских проблем, а не только к тем, которые попыталась сформулировать региональная администрация Западной Сибири, – распространение «нового учения» среди казахов и угроза антиколониального движения. Одна из таких проблем, которая имела глобальную политическую значимость, – это мобильность мусульман и многообразие способов, с помощью которых такие люди, как Мансуров, преодолевали различные институциональные ограничения, реализовывали собственные интересы и осуществляли связь со своими единоверцами по всему миру. Масштаб следственных мероприятий, учитывая эти особенности, приобретал совершенно иной размах и требовал привлечения новых ресурсов и эффективного взаимодействия между разными региональными и правительственными инстанциями (губернаторами, полицией, МВД, МИД, Военным министерством, ОМДС и другими институтами).
Продолжая распутывать паутину, образовавшуюся вокруг этого сложного дела, Ивашкевич смог более обстоятельно, чем его сослуживцы, взглянуть на проблему легальности Мансурова в мусульманских сообществах и поставить некоторые новые вопросы. В ходе следствия удалось выяснить, что Мансуров именовал себя не только ишаном и старшим ахуном, но и ходжой[206]. Как мы уже заметили, термин «ходжа» широко использовался российской колониальной администрации в различных смыслах. С одной стороны, он получал нейтральную оценку, потому что некоторые представители этой группы пользовались особыми привилегиями среди казахов и к тому же смогли найти общий язык с колониальной администрацией и занять различные должности в системе местного управления. С другой стороны, понятие «ходжа» приобретало и другую, более злободневную с политической точки зрения интерпретацию: некоторые чиновники часто ассоциировали ходжей с ишанами и представителями суфийских орденов, проживавших на территории среднеазиатских ханств и распространявших свое опасное в политическом отношении влияние на казахов. Именно поэтому Ивашкевичем совершенно справедливо был поставлен вопрос: на что рассчитывал Мансуров, называя себя ходжой?
Попытки Ивашкевича убедить Г. Х. Гасфорта внимательнее проанализировать влияние религиозного статуса Мансурова на казахов не произвели должного эффекта. Генерал-губернатор по-прежнему оставался в плену своих иллюзий и недоумевал, почему влиятельные казахские чингизиды, представители привилегированного сословия торе – старший султан Кокчетавского округа Абулхаир Габбасов и старший султан Акмолинского округа Арслан Худаймендин – приложили свои печати (тамги. –
