Койкан кинулся вверх по лестнице, дрожащими руками отпер засов и распахнул дверь. И едва не споткнулся о Макруруса, который лежал прямо около входа в подвал. Подчиненный был бледен, стонал и обеими руками держался за правый бок. Из раны на пол натекла лужа бордовой крови, и Удильщик, наступив в неё, перешагнул через умирающего. Во рту вновь появилась знакомая горечь, и Лаврак, с трудом разбирая дорогу, выскочил вон из дома. Вылетев в утреннюю прохладу, огляделся по сторонам: улицы богатого района, где находился особняк семьи Лаврак, в День омовения всегда пустовали. Торговцы предпочитали гнездиться в местах, которые пахли нищетой и бедностью, — там, где обитает суеверный сброд, верящий, что после оплаты на маленькую палубу резного кораблика непременно приземлится упокоенная душа, а сушеные рыбьи головы отгонят наступающую на пятки смерть. В тишине Удильщик услышал частый топот удаляющихся шагов и всмотрелся в предрассветный мрак. Чёрный силуэт мелькнул в свете зажжённого фонаря, и Койкан, сорвавшись с места, бросился вслед за ним.
— Сибас! — окликнул он брата. — Остановись!
Лаврак-младший попытался ускориться, но у него ничего не вышло: племянница, лежавшая у него на руках, расправила жабры и, хлебнув свежего воздуха, забилась в конвульсиях. Из её рта вырвалась пара мутных пузырей, и девочка сдавленно захрипела.
— Тише-тише, — успокоил Марию врач, переходя на быстрый шаг. — Заводь уже недалеко, потерпи еще чуть-чуть, милая.
Выстрел эхом отразился от стен кирпичных домов, и Сибас почувствовал, как пуля царапнула ухо. Боль оглушила и обжигающе отдалась в висках. Понимание настигло Лаврака неожиданно, и он резко остановился: родной брат стрелял ему в спину. Сибас медленно развернулся и посмотрел на приближающегося Удильщика. Племянница зашипела и, увидев отца, инстинктивно потянула к нему худые белые руки.
— Ба-па, — забасила девочка, проглатывая слова и пытаясь вывернуться из крепкой хватки своего дяди. — Ба-па…
Мария схватилась за жабры и прикрыла их руками. Её слабое тельце забилось в судорогах, а обезображенные мутацией чёрные глаза еще больше вылезли из орбит.
Койкан остановился и, тяжело дыша, произнёс:
— Сибас, прошу, — он крепко сжал рукоять пистолета, — отдай мне ребёнка.
Врач попятился, прижимая к себе девочку. Койкан поднял оружие и прицелился, метя Лавраку в плечо.
— Ты сошел с ума, — прошептал Сибас, видя, как в родных глазах пляшет знакомое безумие.
— Брат, — повторил Удильщик, желая вразумить его, — пожалуйста.
Врач резко дёрнулся и кинулся в переулок, желая срезать путь и укрыться от преследования. Прогремел выстрел. Сибас покачнулся, выпустил Марию из рук и тяжело рухнул на землю. Чёрный Удильщик откинул оружие в сторону и подхватил дочь на руки. Девочка потеряла сознание: её голова запрокинулась, руки вяло повисли и болтались, словно верёвки. Изо рта торчал синюшный язык. Крупные жабры раскрылись и замерли.
— Провидец может увидеть лишь то, что касается его самого, — прохрипел, захлёбываясь кровью, младший Лаврак. — Но ты с самого начала знал это, не правда ли, брат?
Он закашлялся, выплюнул на мощеную улицу большое количество тёмной крови, и она забрызгала ботинки Удильщика.
— Я никогда не мог понять, почему ты сторонился меня, — по щеке Сибаса побежал ручеек одинокой слезы. Длинными пальцами мужчина вцепился в брючину старшего брата и поднял голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — А ты всё это время просто не желал привязываться…
Лаврак-старший стиснул зубы и издал протяжный, болезненный стон. Ноги подогнулись, тело не слушалось.
— Прости меня, — сдавленно, срываясь на рёв, проговорил он и резко выдернул ткань из слабеющих пальцев младшего брата.
Койкан бросил последний взгляд на Сибаса: мысль постепенно гасла в его глазах, дыхание участилось и стало поверхностным — жизнь стремительно покидала тело. Прижав к груди дочь, мужчина со всех ног кинулся обратно домой, оставив главного врача окружной больницы умирать на холодной улице.
