На пол мягко, бесшумно, спрыгнула тень. Кошка. Чёрная, как сама ночь, и в то же время слишком плотная, слишком ощутимая в этом серебряном свете. Пол комнаты скрывало подножие кровати, а потому Владимир не видел, куда делась кошка. Он хотел было встать и зажечь лампу, но почувствовал, что не в силах пошевелиться.
А затем понял, что мара уже рядом.
Сначала – странное, муторное чувство, будто в комнате он уже не один.
Потом – движение. Из-за подножия кровати, прямо из темноты, поднялась голова девушки.
Черноволосая, с белой кожей, ее чуть приоткрытые губы медленно изгибались в хищном оскале. Глаза же у девушки были кошачьи: горящие в темноте желтым светом, с узкими вертикальными зрачками. Жадные. Голодные.
Она не спешила. Словно во сне, где каждое движение тянется мучительно долго, девушка медленно, почти лениво забиралась на кровать. Ее обнажённое тело холодно блестело в лунном свете, изгибы спины и плеч казались вылепленными из воска. Корсаков снова попытался пошевелиться – и снова не смог. Руки и ноги налились свинцом, дыхание сбилось, как будто на грудь давил тяжелый камень.
Она ползла, приближаясь, и каждое ее движение, каждое прикосновение холодной кожи сквозь простыню, отзывалось в голове тяжелым гулом. Вскоре ее лицо нависло прямо над ним. От дыхания мары пахнуло тухлым мясом и кошачьей шерстью.
Корсаков задыхался. Горло сжалось, легкие словно раздулись от воздуха и не могли ни вдохнуть, ни выдохнуть. Тишина ночи стала оглушительной – звуки улицы исчезли, остался только его собственный хрип, да стук крови в ушах.
– Знаешь, почему я люблю охотиться на молодых? – простонала мара ему на ухо. – Потому что вы не научились отличать сон от бодрствования.
Она вновь приподнялась, чтобы увидеть, как жизнь покидает глаза жертвы – но вместо этого наткнулась на извиняющуюся ухмылку.
– Мадемуазель, я нисколько не против ночных визитов обнаженных барышень, но, право слово, мы ведь даже не представлены! – прохрипел Корсаков.
Оглушительно рявкнул переданный ему Гореглядом и спрятанный под простыней револьвер. Мару отбросило назад, прочь с кровати. Уже в движении ее тело начало сжиматься, покрываясь черной шерстью. Корсаков вскочил на кровати, выцеливая скрывшееся чудовище. Однако черная молния уже метнулась прочь, через окно, откуда пришла.
– Горегляд, давай! – рявкнул Владимир, бросаясь следом.
С улицы раздался отчаянный вопль, в котором слились человеческие и кошачьи ноты.
Корсаков перегнулся через подоконник и выглянул на площадь. В свете фонарей по обе стороны от входа в гостиницу огромный лохматый волкодав сжимал в пасти бьющееся и верещащее существо, размером не более младенца и покрытое редкими черными перьями. «
***
– Корсаков! – грозно пророкотал фон Валь.
– Да, ваше превосходительство? – невинно вскинул брови Владимир.
– Как сообщил мне полицмейстер, прошлой ночью вы творили черт знает что!
– Понятия не имею, о чем идет речь.
– Он говорит, что ночью вы устроили пальбу в своем номере гостиницы!
– Ах, это… Да, боюсь, мне приснился очень натуральный кошмарный сон, и я неразумно счел необходимым оказать ему… гм… сопротивление.
– Это как-то связано с человеческим скелетом, который был найден под окнами вашего номера…
– Не припомню такого.
– И о котором вы зачем-то расспрашивали моего лакея?
– Чистая случайность. Человек имеет право на маленькие увлечения.
Фон Валь побагровел. Взгляд его метал громы и молнии, грозя сжечь собеседника на месте. Корсаков, стоящий на ковре посреди губернаторского кабинета, сохранял вид блаженно-беззаботный.
– Буду… Очень… Краток… – процедил фон Валь, выдыхая через нос, будто готовый к нападению бык. – Общение с людьми, вроде вас, может нанести непоправимый ущерб моей репутации. Поэтому, ради нашего общего блага, я рекомендую вам немедля покинуть город и границы вверенной мне губернии, пока я не позволил упрятать вас в камеру за нарушение общественного спокойствия и благочиния, невзирая на ваши титулы!
«
– Ваше превосходительство крайне щедры. Я с радостью воспользуюсь вашим советом тотчас же. Имею ли я дозволение покинуть ваше общество?
– Ступайте, – прорычал фон Валь.
Владимир не стал гневить губернатора, но в дверях остановился и, обернувшись, спросил:
– Позвольте лишь один вопрос, Виктор Вильгельмович: стало ли легче вашей супруге?
Губернатор окинул его мрачным взором и, наконец, нехотя кивнул.
– Я был рад оказаться полезным вашему превосходительству, – елейно объявил Корсаков и покинул кабинет.
***
– Владимир Николаевич, вот падабаецца5 вам шкурой своей рисковать? – возмутился Горегляд.
– Христофор Севастьянович, право слово, меня уже отчитывали сегодня, не начинайте хоть вы! – взмолился Корсаков.
