– Вот и я тоже так считаю, – невозмутимо согласился Владимир и вернулся к изучению замурованной комнаты.
Причина его вопроса была проста: со стены свисали проржавевшие от времени пустые кандалы. Однако ни единого следа человека, которого им полагалось приковывать, Владимир не заметил. Он просунулся через дыру в кладке и в свете лампы принялся изучать помещение. Ни одного предмета мебели (не считать же подобным кандалы), да осыпающаяся от времени и влажности штукатурка. Повинуясь своему чутью, Корсаков несколько раз ударил рукояткой тростью по одному из участков стены. Штукатурка начала крошиться и осыпаться, явив взгляду кирпичи, покрытые многочисленными надписями на латыни, перемешанными с оккультными символами.
– Особый корпус, несомненно, – тихонько пробормотал Корсаков.
Помимо надписей, на стенах обнаружились многочисленные царапины. Владимир пришел к выводу, что списать их на следы рабочих инструментов не удастся. Нет, они явно были оставлены живым существом, пытавшимся выбраться из каменного мешка.
– Итак, ведьму действительно замуровали, дополнительно озаботившись защитными символами, чтобы она не смогла выбраться, – зашептал себе под нос Корсаков. – Во время ремонта рабочие пробили кладку, нарушили целостность темницы и тем самым дали маре выбраться наружу.
Он нагнулся и поднял с пола клочок черной шерсти.
– Но здесь по-прежнему осталось ее логово…
– П-п-простите, но если вы говорите со мной, то я вас не слышу, – жалобно подал голос лакей.
– Говорю, здесь ее логово, любезный, – громко и жизнерадостно объявил Корсаков. – Плесени, что его превосходительству досаждает. Ну, ничего, это дело поправимое!
Он извлек из кармана пальто мешочек и щедро рассыпал его содержимое по дну темницы.
– Замечательная смесь на основе морской соли, – пояснил Владимир удивленному слуге. – Швейцарский доктор посоветовал. Проследите, чтобы никто не тревожил эту каморку, а еще лучше – не входил в подвал. Дайте смеси денек полежать – и сами заметите, насколько легче вам станет дышать. Ха-ха, каламбур! У меня поистине восхитительные поэтические способности. Полежать-дышать, ха-ха!
Сказав это, Корсаков развернулся на каблуках и с лицом, преисполненным чувством выполненного долга, направился к выходу из подвала. На первом этаже он попрощался с лакеем и попросил передать губернатору заверения, что в ближайшее время мучившие его супругу хвори отступят.
– И помните – ни шагу в подвал, – грозно сказал Владимир перед выходом. – Завтра я вернусь убедиться, что все прошло правильно. Это очень важно. Если я не смогу удостовериться, то все труды пойдут прахом. Поняли меня?
Лакей прилежно кивал, всем видом демонстрируя, что готов на все, лишь бы странный господин наконец-то оставил его в покое. Корсаков снисходительно похвалил его (если фразу «Выше нос, любезный, вы не так безнадежны, как может показаться на первый взгляд!» можно назвать похвалой) и покинул дворец.
Все это время за ним неотступно следили изумрудные глаза затаившейся на втором этаже кошки.
***
Дальнейшие действия Корсакова, если бы кому-то вздумалось за ним проследить, также вышли довольно занятными и, на первый взгляд, хаотичными.
Первым делом он направился на северную окраину Витебска, навестить Горегляда. Они долго о чем-то шептались в покосившемся деревянном домишке, где обитал Христофор Севастьянович, после чего Владимир вышел, пряча в карман непонятный предмет, завернутый в плотную тряпицу.
Затем Корсаков осмотрел нумера у Смоленского рынка и дома на Офицерской и Подвинской. Увиденное, похоже, его полностью удовлетворило, потому что к реке он спускался, насвистывая веселую мелодию из «Волшебной флейты».
На берегу Корсаков извлек из кармана сложенный пополам конверт, спрятал в него кусок кошачьей шерсти из подвала и, чиркнув шведской спичкой, поджег. Оставшийся пепел он развеял по ветру и объявил:
– Ну, теперь с ней покончено!
Отряхнув руки, Корсаков пересек впадающую в Двину речку Витьбу по мостику, поднялся по Пушкинской улице обратно на Замковую и, уже в сумерках, вернулся к себе в гостиницу, где заказал плотный ужин и бутылку красного вина, чтобы отметить успешное завершение дела. После еды, он, слегка пошатываясь, удалился в номер и завалился спать.
***
Корсаков, лежа на спине, открыл глаза.
За окном стояла тихая осенняя ночь. На другом конце площади перед гостиницей виднелись темные очертания собора.
В комнате повисла неподвижная, вязкая тишина. Где-то вдалеке шумела река и перекликались ночные сторожа, но здесь, за толстыми стенами гостиницы, звуки казались чужими, приглушенными, будто он находился на дне реки. Сквозь шторы пробился тонкий луч лунного света и лег на край кровати, серебристым пятном выхватывая из темноты простыню.
Сначала Корсакову показалось, что он еще спит: тихий скрип оконных петель был похож на звук во сне, когда сам не знаешь, бодрствуешь или уже в ловушке видения. Занавески колыхнулись, подхваченные порывом холодного осеннего ветра. Створки окна медленно распахнулись, словно чья-то невидимая рука толкнула их изнутри.
