— Давай, — сказала я, тем более что целовалась я первый раз в жизни по-настоящему, «по-французски», как говорили знакомые девочки, и мне это очень понравилось.
Мы целовались, наверное, минуты полторы, самое маленькое, а может, даже пять. Он пыхтел, обнимал меня и тискал.
Но все хорошее кончается.
Плохое, впрочем, тоже. Это утешает.
«Езжай, езжай, езжай», — прошептала я ему прямо в ухо, вытолкала за дверь, громко заперла ее на ключ, а потом на шпингалет, надела ботинки и накидку (не в ботинках же валяться на кровати с молодым человеком!).
Слава богу, ботинки были без шнурков, на резиночках, поэтому я их быстро натянула, переставила свечку с тумбочки на стол, на безопасное место, открыла окно, встала на подоконник и огляделась: рядом была пожарная лестница — я ее заметила, еще когда подходила к окну во время нашего философского диспута. Нижним концом она упиралась прямо в куст, поэтому я слезла очень ловко и совсем не испачкав рук. Бегом обежала вокруг дома, выглянула из-за угла: у крыльца стоял извозчик, а рядом с ним Петер.
Я подумала, что он сейчас заберется в коляску и поедет, но не тут-то было! Он что-то сказал извозчику. Тот покивал головой — было видно в свете фонаря, как его широкополая шляпа склонилась несколько раз, — дернул вожжи, лошади медленно двинулись, а сам Петер вернулся в дом.
Улица спускалась полукругом, поэтому я, прыгнув в кусты, буквально через несколько секунд оказалась около узкого прохода через живую изгородь, ведущего наружу. Прямо на меня ехал извозчик. Я замахала ему рукой. Он остановился.
— Далеко ли? — спросил он меня, когда я подошла к нему. Спросил так, как спрашивает кучер барина, как наш кучер спрашивал меня, когда я забиралась в коляску, чтобы покататься по окрестностям.
— Нидер! — сказала я. — К Эспланаде. Но не сейчас. Минуточку. Ах, я так рада! Здесь совершенно невозможно поймать извозчика, — тараторила я. — Но не трудно ли будет вам обождать меня буквально две минутки. Я забыла сумочку.
— Да, да, барышня. Конечно, — сказал он. — Да, разумеется. Ждать прямо здесь?
— Да, если вам не трудно, прямо здесь. За ожидание будет заплачено, но клянусь вам, это будет недолго.
— Меньше пятнадцати минут бесплатно. Не беспокойтесь, барышня. Идите, берите свою сумочку и приходите. Вы живете тут?
— Да, тут, — ответила я. — Здесь наш дом.
— И зачем вас в такую поздноту на Эспланаду? — спросил он, нарочито выделывая еврейский акцент. — Чтобы такой приличной барышне и вдруг да прямо на Эспланаду? Ой, там такие опасные молодые люди!
Я засмеялась, прищелкнула пальцами, повернулась, нырнула в эту прорезь живой изгороди, но пошла, разумеется, не к маленькому домику, который стоял передо мной (интересно, там на самом деле кто-нибудь жил? Все окна были темные, но вид был вполне уютный), а тут же свернула с тропинки направо и быстро добежала до своего дома, то есть до Гайдна, пятнадцать.
Обошла его сзади. Ага, вот лестница. Вот светится мое раскрытое окно. Забраться на лестницу было труднее, чем спрыгнуть, но я уж изловчилась, поднялась, залезла в окно, посмотрела, чистые ли у меня руки. Да, лестница, как ни странно, была совсем не ржавая. Наверное, красили недавно, поэтому у меня на руках совсем не осталось следов. Почему-то я этого сильнее всего боялась — красно-бурых ржавых отметин на ладонях. Не зажигая электрического света — да и поздно было зажигать, они ведь в одиннадцать выключают! — со свечкой я пошла в уборную, умылась, поменяла прокладку, а старую не стала выбрасывать в мусорное ведро, а завернула покрепче в газету и положила на дно сумочки, чтобы выкинуть по дороге. Привела сумочку в порядок: портмоне, ключи от этой квартиры и от дома, и в маленьком кармашке под застежкой мой любимый велодог.
Я вытащила его.
В барабане не хватало одного патрона. Ну да, я ведь здесь в темноте палила в господина Фишера пару дней назад. Но оставалось пять. Это хорошо. Я расстегнула блузку снизу и сунула револьвер за пояс для чулок. Потому что, когда мы с Петером поднимались на второй этаж, было очень темно, и я изловчилась незаметно вытащить его и спрятать в сумочку. Иначе был бы действительно какой-то фарс: невинная девушка с месячными, но зато с револьвером почти что в панталонах.
Но теперь я приспособила его на прежнее место и на всякий случай оставила одну пуговицу расстегнутой — предпоследнюю, вблизи пояса. Погасила свечу и теперь уже почти привычно спустилась по пожарной лестнице в кусты. Ощутила ногами землю и вдруг увидела, что в первом этаже загорелось окно нижним светом. Явно там зажгли свечку. Слава богу, вокруг дома не было насыпано никакого гравия, а была только земля, сквозь которую пробилось уже достаточно травы — ведь была уже середина мая.
Я, мягко ступая, дошла до окна и отпрянула в тень, потому что окно открылось. Я услышала тонкое позвякивание занавесочных колец: отдернули штору.
— Она, наверное, сумасшедшая, — услышала я голос Петера. — Совсем не красивая. Но умненькая.
— А вдруг ты в нее влюбился? — Я услышала голос Анны. — В умненьких и некрасивых иногда влюбляются… Такие, как ты!
