— Господь с тобой! — засмеялся он, а потом добавил: — А, собственно, кто ты такая, задавать мне такие вопросы?
— Ничего себе! — недовольно сказала Анна.
Я чуть-чуть выдвинулась из-за дерева, за которым пряталась, и увидела комнату, освещенную точно такой же свечкой в маленьком круглом подсвечнике, как у меня. Наверное, это было стандартное оборудование сдаваемых здесь квартир.
Петер сидел на кровати, без сюртука, в расстегнутой рубашке, забравшись с ногами, обняв колени и ухватив сам себя за локти уже знакомым мне жестом, а Анна прохаживалась по комнате, расчесывая волосы.
— Не будем выяснять отношения, — сказала она.
— Не будем, — кивнул Петер, — хотя иногда хочется повыяснять. Ты знаешь, за эти часы, что я провел с этой безумной Адальбертой… У нее очень интересно подвешен язык и очень забавно повернуты мозги…
— Хватит про нее, — сказала Анна.
— Ну погоди ты, — сказал Петер. — Это же работа. Ты же сама мне говорила: это работа. Так вот, позволь мне договорить.
— Ну-ну, — хмыкнула Анна.
— Так вот, проболтав с ней два часа, я, смешно сказать, приобрел некоторый вкус к рассуждениям. Мне кажется, что иногда повыяснять отношения очень полезно. Вот, например, мы. Зачем мы вместе? Что мы хотим сами от себя и друг от друга в этих отношениях? Конечно, ты мне вроде как начальница…
— Я тебе старший товарищ! — сказала Анна.
— Пусть так, — сказал Петер. — Но, честное слово, когда мы с тобой встретились, я этого не знал. Я и понятия не имел, чем ты занимаешься. И вообще, тогда мы были с тобой просто кавалер с барышней, а сейчас не пойми кто.
— Ну хватит, хватит, хватит, — сказала Анна. — Скоро полночь уже.
Она расстегнула свою блузку, сняла ее. Было тепло, поэтому она была без нижней рубашки, только в бюстгальтере. Потом она расстегнула юбку, сбросила ее, отстегнула чулки, сняла их, аккуратно сматывая вниз. И все это не садясь, а медленно прохаживаясь посередине комнаты, то отвернувшись от окна (и тогда я чуть-чуть высовывалась из-за дерева), то повернувшись к окну (и тогда я отступала на полшага назад в черную тень за толстый шероховатый ствол). Потом она отстегнула пояс, положила его на стул, сняла бюстгальтер. У нее была красивая высокая грудь.
— Иди умойся, — сказала она Петеру.
Петер встал с кровати, тоже снял сорочку, через голову стянул исподнюю рубашку — он был очень худой, жилистый и мускулистый — и вышел в уборную. Я услышала, как щелкнула задвижка, а потом полилась вода.
Оставшись одна, Анна повернулась к окну и подошла к нему, наверное, чтобы затворить его и задернуть шторы, но задержалась на несколько секунд, стоя у подоконника.
Ночной ветер овевал ее голое тело. Ей было приятно. Она подняла руки вверх — локти вперед, а ладони положила себе на макушку. У нее были выбритые подмышки. Соски затопорщились — от прохлады.
Мне захотелось провести по ее соскам тыльной стороной ладони. Похотливо, но вместе с тем презрительно. Мне иногда снилось, что я мужчина и выбираю в публичном доме девку, проститутку. Провожу тыльной стороной ладони по ее груди и чувствую костяшками пальцев нежно грубеющие торчащие соски.
Может быть, я громко вздохнула. Анна всмотрелась в темноту. В то самое место темноты, где стояла я.
Я вытащила револьвер из-под блузки, вышла из-за дерева, шагнула к ней и выстрелила ей в упор в правый глаз. Я только успела увидеть огромную страшную дыру на ее лице. Она рухнула, как вспоротый мешок, — то есть осела на пол, и только потом я услышала, как она стукнулась затылком о деревянный пол.
Звука выстрела я не слышала. Или не запомнила. Даже удивительно. Я не стала заглядывать в окно, любоваться, как кровь вытекает на пол вместе с ее мерзкими мозгами. Я сунула револьвер на место, застегнула пуговицу и побежала к извозчику.
Пробираясь через кусты, я пыталась представить себе, какая рожа будет у этого милого Петера, который, оказывается, соблазнял меня, потому что у него была такая работа. Получается, Фишер правду говорил. Это какие-то террористы. Но почему же он их сразу не арестовал? Почему передал меня этому Петеру? Ах да! Мама, мама! Им нужно с моей помощью проникнуть к моей маме, войти в доверие, узнать, что там делается. И главное, остановить этого итальянского князя. То есть тут какая-то большая игра. А я здесь, выходит, маленькая фигурка?! Ну вот, получите, господа! Может быть, господин Фишер меня не похвалит за то, что я прикончила эту тварь, но мне кажется, что здесь я в своем праве. Оскорбленное достоинство женщины, господин майор (или кто вы там, капитан или подполковник?) — это оружие посильнее любой бомбы.
Да, смешно себе представить, какая рожа будет у этого Петера.
Какая вот прямо сейчас у него рожа!
