— Верно, — сказал Фишер. — От вас ничего не скроешь.
— А чего тут скрывать? — засмеялась я. — Дома стоят в сотне шагов. Этаж почти тот же. Окна против окон. О чем тут вообще разговаривать? Не будете же вы утверждать, что графиня Гудрун фон Мерзебург специально сняла квартиру в весьма дорогом доме на Инзеле, чтобы следить за вами? Ну не за вами лично, разумеется, а за всеми теми людьми, которые, не знаю, как назвать, но вы поняли, о чем я…
— Неплохая мысль, — засмеялся Фишер. — Непременно уточню, кто здесь оказался раньше: она или я, для краткости! — сказал он. — Смешно, если окажется, что мы следили друг за другом. Хотя вряд ли.
— Не знаю, — сказала я. — Хотя я ни капельки бы этому не удивилась. Моя мама может все. Имейте это в виду на всякий случай.
— Откуда вы все это знаете? — спросил он.
— Я чувствую, — сказала я.
— Это немаловажно, — серьезно кивнул он.
— Придирки и занудства еще не закончены, — сказала я. — Вы явно не герой-одиночка.
— Откуда вы знаете? — Мне показалось, что господин Фишер чуть-чуть обиделся.
— Будем рассуждать логически, — сказала я. — Во-первых, у вас есть помощники. Кто-то сейчас уберет извозчичью коляску. А до этого кто-то вам ее дал. Вы как-то связаны с этим Петером из Белграда — вы же мне сами об этом говорили. Вы адвокат по своей, так сказать, гражданской службе, но не очень богатый и знаменитый, так что вряд ли вы бы смогли снять себе апартаменты на Ин-зеле. Опять же обстановка этих апартаментов имеет явный официальный душок. Но это все мелочи. Самое главное другое. Неужели во всей нашей империи есть только один человек — адвокат и секретный агент Отто Фишер, — который один-одинешенек пытается спасти кайзера от пули, Великую Империю от разгрома, весь наш сладкий карнавал от закрытия? Если бы это было так, то кайзера давно бы повесили кверху ногами — да простит меня Бог за столь кощунственные слова! — а на месте Великой Империи заплясал бы веселый хоровод стран-недомерков. Не смешите меня, господин Фишер. Так не бывает. Скорее наоборот. Это какие-то герои-одиночки, то есть негодяи-отщепенцы, хотят убить нашего кайзера и прикрыть наш карнавал — разве нет?
— Их довольно много, — неопределенно сказал Фишер.
— Но ведь меньше, чем патриотов Империи?
— Большинство людей — равнодушные и себялюбивые создания, — возразил Фишер. — Им наплевать и на кайзера, и на империю, на большой венский карнавал и блестящие оперные сезоны в Штефанбурге. Работа-домжалованье. Жена-дети-обед. Идеалистов мало, тем более идеалистов империи.
— Не морочьте мне голову, Фишер! — закричала я. — Простите, что без церемоний — не «господин Фишер». Не валяйте дурака, Фишер! Не уводите разговор! Я с вами тут не о психологии толпы говорю. И не о желаниях простого обывателя. Я говорю о вещах простых, касающихся вас и вашей цели, если она у вас, конечно, есть. Вы не герой-одиночка, я еще раз повторяю. За вами армия, полиция, контрразведка. За вами целая организация, а может быть, и не одна. Если вы твердо уверены в том, что графиня фон Мерзебург и ее юный любовник — суть главные враги империи, — что вам стоит застрелить их из ружья? Вот так, через окошко.
— Вы таки будете смеяться, — сказал Фишер с отвратительным еврейским акцентом, — но они таки не подходят к окну с этой стороны.
— Тьфу! — сказала я. — Так поймайте их на улице!
— Они таки не гуляют, — возразил Фишер.
— Тридцатого мая, — сказала я, — в ресторане над рекой будет обед в честь моего дня рождения. Вы приглашены. Они тоже туда придут. Вперед!
— Даже смешно, — сказал Фишер, — насколько вы ничего не понимаете.
— А может быть, вы просто трус? — спросила я. — Может быть, вы боитесь, что после такого убийства вы превратитесь в обыкновенного уголовного преступника? Вас повесят или отправят на каторгу. Вы хотите, чтобы это сделала я. То есть вы не просто трус — вы еще и подлец! Что я делаю в этом доме?
— Проблема состоит в другом, — сказал Фишер, медленно прохаживаясь по комнате и словно бы раздумывая, стоит ли мне сообщать, в чем, собственно, состоит проблема.
А меня более всего заинтересовало, как странно он среагировал на слова «трус» и «подлец» — никак не среагировал. Это еще раз доказывало, что он не имеет никакого отношения к благородному сословию. Хотя, впрочем, я точно не знала, как поступил бы в таком случае настоящий аристократ. Если мужчина бросил бы другому мужчине «трус» и «подлец», непременно была бы дуэль или ответная пощечина, обнаженная шпага или что-то в этом роде — благородное и кровавое. А что должен сделать мужчина-аристократ, если женщина называет его подлецом и трусом?
— Послушайте, Фишер, — спросила я, — перебью ваши размышления, а вот скажите, как должен вести себя аристократ, как он должен реагировать, если женщина назовет его «трусом» и «подлецом»?
— Понятия не имею, — отмахнулся Фишер. — Что-нибудь вроде: «Ты что, Луиза, с ума сошла? Перестань лаяться!»
— Ясно, — выдохнула я. — Простым людям легче жить, верно?
— Нет, — сказал Фишер, — неверно. Простые люди трудятся за копейки, рано старятся и быстро умирают, пока аристократы пишут свои дуэльные кодексы.
