— Хватит умничать. Надоело, — сказала мама. — Я шесть лет в этом прожила. В этой пустой, холодной болтовне ни о чем.
— Нет, — строго сказала я. — Ты все-таки признай: он тебя любил, а ты над ним издевалась. Это правда. Ты имела полное право от него уйти, но говорить нужно все-таки правду.
— Ха-ха-ха-ха, — мама не рассмеялась, а вот именно произнесла «ха-ха». — Он вообще не понимал, что такое любить. Он любил только себя, свои фантазии, свои страдания. Я верю, что он страдал. Палач, который остался без работы, тоже страдает, тоскует без любимого дела. Это он издевался надо мной, а не я над ним. Он придумал себе злую жену. А до этого — злую девушку, в которую влюбился на вечере в салоне поэтов. Капризную, взбалмошную, своенравную, жестокую, сумасшедшую — какую хочешь — сама скажи нужные слова, если тебе не надоело. Придумал себе вот такую ведьму. И себя, который поклоняется ей, ползает у ее ног, а на самом деле совершенно не чувствует, не желает понимать, что этой женщине нужно. А ей нужно очень мало, как любой женщине. Ей нужно, чтобы чувствовали то, что чувствует она. Чувствовали вместе с ней, понимаешь, Далли?
— Ну и что же ты хотела? — спросила я. — Чего же это он никак не мог почувствовать?
Мама посмотрела мне в глаза долгим тяжелым взглядом. Мне стало даже немножко не по себе. Я не решилась ее переспрашивать. Но, кажется, поняла. Но очень удивилась — ведь папа говорил, что мама редко пускала его в спальню. А потом и вовсе перестала пускать.
— И еще, — сказала мама, — он был очень жестокий человек.
— Почему был? Он жив и прекрасно себя чувствует.
— Не сомневаюсь, — сказала мама. — Был, в смысле, может, он уже изменился. Все-таки десять лет прошло с небольшим. Может быть, я была по-другому воспитана, но меня страшно оскорбляло, как он обращается с прислугой, с мужиками, как он зовет их всех на «ты». И даже не в «ты» дело, а в каком-то ужасающем ледяном презрении.
— Неправда, — сказала я. — И папа, и дедушка всегда заботились о мужиках.
— А твой дедушка вообще чудовище. Садист и убийца. Я знаю про все его подвиги. Даже в жестокой России, даже сто лет назад помещиков за это отдавали под суд и посылали на каторгу. А он живьем сжигал людей и гордился этим.
— Это сказки! — возразила я. — Папа мне сказал, что это полная ерунда. Какие-то дедушкины фантазии.
— Тем более, — сказала мама. — Фантазировать о своих феодальных подвигах вслух. Какой кошмар! Я всегда думала, куда я попала? Я образованна, начитанна, поэтична. Девушка из прекрасной семьи, из литературного круга вдруг оказалась среди каких-то феодалов двенадцатого века. Грубых, жестоких и самовлюбленных.
Мама замолчала и начала перекладывать кисточки в своем этюднике.
— Ты знаешь, — сказала я, — все это, конечно, ужасно, если это на самом деле так. Но я почему-то не верю.
— Что? — сказала мама. — Я говорю неправду?
— Нет, — покачала я головой и первый раз за все время погладила ее по руке. — Я ничего такого не сказала. Ты говоришь правду. Наверно. Скорее всего. Какое право я имею сомневаться в том, что ты говоришь правду? Но я, понимаешь, я, я… — я потыкала себя пальцем в грудь. — Но я тебе не верю. Это ведь разные вещи, мамочка.
— И вот в таком умничанье, — сказала мама, — я провела шесть лет своей жизни. Заткнись, — сказала она. — Заткни свой философический фонтанчик. Сколько тебе лет?
— Шестнадцать. Буквально через пару недель, а именно тридцатого мая исполняется, прости, что напоминаю, — повинилась я. — Но иногда мне кажется, что сто шестнадцать.
— Вредно жить в имении и глотать книги, — сказала мама. — Но почему, почему ты мне не веришь?
— Потому что получается, что ты обиделась на папу из-за того, что он невежливо обращается с мужиками. Хотя это в свою очередь неправда. Но не в том дело. Ты мне какую-то странную картинку нарисовала. Как будто вы не муж и жена, а два студента с факультета правоведения. Один социалист, а другой монархист. Смешно. Так не бывает.
— А еще он мне изменял, — сказала мама.
Я как стояла, так и села в кресло, едва не промахнулась. Кресло даже заскрипело, а я слегка отшибла себе левую ягодицу, стукнувшись о переднюю перекладину сиденья.
— Да, да, — сказала мама. — Представь себе. Гадко об этом говорить, но ты уже взрослая. И к тому же очень интересуешься нашим разводом. Когда я была беременна тобой, он бегал на сеновал, или как это у вас, у помещиков, называется. На конюшню. Ты знаешь, я его в этом даже не обвиняю. Он бегал на конюшню, а потом сидел на ковре, целовал мне ножки, глядел снизу вверх и ловил мои желания и капризы. Я его не виню. Наверное, это болезнь. Наверное, ему нужны были две женщины. Тупая и покорная деревенская баба, которую можно презрительно… ну, в общем, ты понимаешь, что с ней сделать… а на прощанье еще и перетянуть плеткой по голой заднице, — и властная, своенравная, капризная богиня, чтобы она наступала каблуком ему на лицо. Наверное, это род безумия. Он не виноват. Это болезнь. Пусть так. Но при чем тут я? Почему я должна быть актрисой в его спектакле? Куклой в его игре? Забавой для сумасшедшего?
