У меня в сумочке, я вспомнила, лежала завернутая в газету старая прокладка, которую я хотела выбросить, но забыла. Я отщипнула с краю совершенно чистый кусочек хлопчатой ваты (не хватало еще, чтоб там оказалась моя кровь!), вытащила из головы шпильку, намотала на нее вату и таким манером прочистила ствол изнутри. Потом шпилькой вытолкнула из барабана два стреляных патрона. Они совсем маленькие были, как детские наперстки из набора «Маленькая хозяюшка». Отнесла все это в уборную и спустила в унитаз. Зашла в ванную, протерла шпильку полотенцем и перед зеркалом воткнула ее на место, слева и чуть сзади, рядом с аккуратным пучком, который я навертела еще когда принимала ванну без четверти десять.
— Я готова, — объявила я. — Пора навестить графиню.
— Мы вас не сможем подождать, покуда вы будете беседовать со своей мамой, — сказал Фишер, — но до уголка довезем.
— Пустое, — сказала я. — Тут, наверное, сто шагов, не более.
Мы распрощались.
Фишер сел за руль автомобиля. На этот раз он на машине приехал, ну и дела. Но тем более приятно, что я с ними не поеду. Ненавижу автомобили! Я даже отошла на десяток шагов в сторону, чтоб не нюхать бензин, пока они заводят мотор и трогаются с места. Они выехали из проулка и скрылись за поворотом. Я подождала еще полминуты, потом зевнула — наверное, все-таки не выспалась — и двинулась к высокому, украшенному лепниной дому, который выглядывал из-за деревьев совсем рядом.
Пройти к этому дому, как я увидела, можно было двумя способами: либо по улице, по которой только что уехал автомобиль с Фишером и Петером, но тогда пришлось бы сделать небольшой крюк, — или прямо, через сад, вернее, через парк, ну, в общем, через небольшую, очень ухоженную рощицу по узкой, но мощеной тропинке.
Солнце уже стояло высоко и просвечивало сквозь листья. Солнечные пятнышки плясали на тропинке, на траве и на моих ботиночках, потому что дул совсем легкий ветерок. Теплый, но вместе с тем свежий, потому что с реки. Свистела какая-то птичка. У меня было чудесное настроение. Но я не успела даже в очередной раз удивиться тому, какая я бессердечная негодяйка, как вдруг откуда-то сбоку раздался уже не птичий, а вполне человеческий присвист.
Я повернула голову.
Там была небольшая лужайка, посреди которой стоял легкий деревянный столик, а рядом были разбросаны соломенные кресла. В одном из них сидела моя мама — графиня фон Мерзебург. Перед ней на табуретке стоял этюдник, и она писала акварелью портрет этого итальянского князя, который дремал в соломенном кресле напротив нее. Она помахала мне рукой.
— Какая идиллия! — сказала я. — Доброе утро, графиня! То есть здравствуй, мама! И вы тоже здравствуйте, князь! — добавила я. — В смысле, привет, братец!
— Он спит, — сказала мама вместо ответа. — Он плохо спал, кашлял всю ночь, а теперь вот заснул. Не буди его.
— Ты что, со мной так и не поздороваешься? — спросила я.
Князь Габриэль меж тем встряхнулся и сказал:
— Здравствуй, сестричка! — как будто мы вчера вечером расстались. — Как делишки? Рад видеть! Что слыхать?
— Ничего особенного, — сказала я, подойдя к нему и обняв его за плечи.
Он приподнялся. Я усадила его обратно. Мы поцеловали друг друга в щеки.
— Все хорошо, — сказала я. — А у тебя?
— И у меня, — сказал он.
— Здравствуй, мама! — Я снова обернулась к ней.
— Боже, какая ты зануда, — вздохнула она, — и какая упрямая! Вот что тебе с того: скажу я тебе сейчас: «Здравствуй, моя любимая доченька!» — или просто кивну?
— Ordnung muss sein, — возразила я.
Мама засмеялась.
— А хочешь, я напишу твой портрет? — спросила она. — Бери кресло, садись рядом с Габриэлем. Я только-только начала.
— В другой раз, — сказала я. — Хотя, конечно, спасибо.
— Как ты здесь оказалась? — спросила мама. — Ты специально ко мне приехала? — Нет, — сказала я. — Просто так. Проходила мимо, решила зайти. А ты почему никогда ко мне не зайдешь?
Мама засмеялась, потом равнодушно пожала плечами, потом вдруг помрачнела, потом улыбнулась снова. Я внимательно смотрела, как меняется выражение ее лица. Мне казалось, что она делает это нарочно. Я вспомнила фотографии, где она была в китайском гриме и с китайской прической.
— Меня никто не приглашал, — сказала мама.
— Но ты меня тоже не приглашала, а я пришла.
— Это другое, — сказала мама.
— Ну прямо уж. Дочь к матери, мать к дочери — какая разница? Папа, скажу по секрету, был бы в восторге. Да и какие тут секреты, ты сама знаешь. Он так тебя любит.
— Как это он меня любит? — пожала плечами мама и опять усмехнулась.
Я решила, что хватит паясничать, и сказала со всей серьезностью, на которую только была способна в это утро:
— Очень любит. Просто обожает. Больше жизни.
Князь Габриэль тем временем окончательно проснулся или сделал вид, что проснулся. Во всяком случае помотал головой, протер глаза, смешно пофыркал и сказал, зевая и тайком потягиваясь, вытянув руки вдоль тела, сжимая и разжимая кулаки:
— Графиня, я, с вашего позволения, пойду наверх. Посплю там. Прощай, сестричка! — это он уже мне сказал.
