— Боже, милый мой, — сказала мама, — мы тебя разбудили. Прости меня. Мне так хотелось, чтобы ты подремал на воздухе после такой ужасной ночи. А здесь сухо и тепло.
— Тогда лучше, может быть, я пойду? — спросила я.
— Что ты, что ты, — сказал Габриэль. Встал, потрепал меня по плечу и двинулся к дому.
— Минутку, — сказала мама. — Далли, подожди меня минутку.
И пошла за ним.
Что, он не мог сам дойти до дома? Ага, наверное, она почему-то хотела проследить и убедиться. А может быть, она даже запирала его в квартире. Если поверить всему, что рассказывал Фишер, наверное, так оно и есть. Господи, зачем я связалась с этими людьми? Зачем только подобрала этот проклятый кошелек? Но теперь уже все.
— Ты что, запираешь его в квартире? — спросила я маму, когда она вернулась и снова уселась в соломенное кресло.
— Да, конечно, — ответила она безо всякого смущения. — А как же иначе?
Я не поняла, что она имеет в виду, но не стала задавать лишних вопросов.
— Вот оно как, значит, — сказала я. — Ладно. Так о чем мы с тобой? Ах да. Папа был бы счастлив, если бы ты к нам вот так вот неожиданно, как я к тебе, пришла бы. Будь уверена, тебя никто бы не заставил сидеть на скамейке перед входом.
— А если он меня так обожает, — спросила мама, — почему он не пришел сам?
— Наверное, гордость, — сказала я.
— А у меня? А у меня, по-твоему, нет своей гордости?
— Ну, — сказала я, — скучно-то как. Поединок двух гордынь. Гордость и предубеждение, и все такое. Неужели нельзя проще?
— Вовсе он меня не любил, — вдруг сказала мама. Сказала очень простым голосом, как будто она не графиня, а продавщица в магазине, а то и вовсе на рынке. — Не любил он меня ни капельки. Но даже это не самое страшное. Разные бывают отношения между мужчинами и женщинами. Бывает сначала влюбленность, потом привычка, а потом у кого как: у одних благодарность, у других раздражение. Но мы с ним даже до привычки не дожили. Привычка где-то на шестом году появляется. Вот тогда-то мы и расстались.
— Но почему? — спросила я.
— Он был поразительно, невероятно холодный человек. Ледяной. Пустой внутри.
— Как ты можешь? — сказала я. — Он такой умный. Он столько читал. Он столько знает. Он такой внимательный. А когда он вертит головой и говорит, что ничего не помнит, он только притворяется. Ты что, не знаешь? Это у него манера такая, пускай глупая. Но что ж, каждый имеет право. Ты знаешь, у него есть друзья — ты их сама видела. Каждый из себя что-то корчит. А ты сама разве никогда не корчила из себя хоть кого-нибудь?
— Ах, да я не о том, — сказала мама. — Ты говоришь, он много прочитал? Да. Я обратила внимание. Пустота, заполненная умными книгами.
Я вспомнила, как папа сам говорил мне о себе: «Книги падают в меня, как в колодец, и тонут». Может быть, здесь что-то есть.
— Погоди! — закричала я. — Он же тебя обожал. Он на коленях перед тобой ползал. Выполнял малейшие твои капризы, а ты над ним издевалась. Разве нет?
— Это он тебе рассказал? — возмутилась мама.
— Нет, в газете прочитала! — закричала я.
— Значит, он передо мной на коленях ползал, выполнял все мои капризы?
— Да, да! — сказала я. — В глаза заглядывал. Ловил каждый вздох, каждый взмах ресниц. Пытался угадать все твои желания. Ты над ним издевалась, оскорбляла его, обзывала его дурным актером, посылала в Москву, к этому маэстро… — Я вдруг забыла его фамилию. — Ну как его? Пшибышевский? Выспянский?
— Станиславский, — сказала мама. — Он что, и это тебе рассказал? Какая у него, оказывается, прекрасная память. Теперь я понимаю, почему он притворяется маразматиком, который роется в записной книжке. Ему, наверное, стыдно, что он запоминает все, как фонографический аппарат. Люди должны что-то забывать, Далли. Забвение — это такой же божий дар, как память. Ну ладно, хватит умничать.
— Ну почему, почему? — закричала я. — Давай поумничай еще немножко. Я очень люблю, когда умничают.
— Вот! — закричала мама. — Ты вся в него! Вы все время умничаете и ничего не чувствуете.
— Неправда, — сказала я. — Я все время думаю о том, что со мной делается. И вообще, что такое «чувствовать»? Чувства, мама, это много-много-много мелких-мелких-мелких мыслей. Таких маленьких, что по отдельности не ухватить. Они сливаются вместе — получаются чувства.
— Хватит, — сказала мама и хлопнула ладонью по своему этюднику, отчего маленькая фарфоровая чашечка с водой, стоявшая в нем, подпрыгнула и упала на землю, на лету обрызгав мамину юбку грязноватой акварельной водичкой.
Я вскочила с кресла, подобрала эту чашечку и сунула ее в этюдник на место, краем глаза увидев набросок. Там действительно был обозначен только контур сидящего в кресле человека. Так что мама и вправду могла бы нарисовать нас двоих с князем Габриэлем. Если бы я не стала перечить и задавать глупые вопросы. Вот так тихо села бы рядом в кресле, положила голову на плечо Габриэлю, а мама бы нас писала акварелью. Идиллия! А потом мы пошли бы в кофейню, которая открывается в двенадцать часов. Я запомнила. Это Петер сказал, что здесь есть что-то такое рядышком. Но вот почему у меня не получается, чтоб все было мирно и ласково?!
