— Не могу сказать, — улыбнулся тот. — Я же не балерун. Но я видел, как они работают, вряд ли я выдержал бы.
— Так когда вы видели Веру Томашевич в последний раз?
— Недели полторы — две назад. Она танцевала здесь, в Интимном, я делал грим и костюм. После выступления она поблагодарила меня, сказала, что все было превосходно.
Тарас Адамович взглянул на Щербака, но тот хранил молчание.
— Вы проводили ее до гримерной?
— Да. Мы вместе шли, разговаривали. Потом она попрощалась и закрыла дверь.
— И больше вы ее не видели?
— Нет.
— Она не говорила о планах куда-либо пойти после выступления?
Корчинский пожал плечами.
— Кто его знает. Мы не настолько близкие друзья, общаемся только по делу.
— Я могу вас попросить о небольшой экскурсии для нас? Чтобы вы проводили нас от сцены до той гримерной, где переодевалась Вера?
— Выходит, вы думаете, что с ней все-таки что-то случилось?
— Я работаю над этим, пока у меня нет окончательного ответа на ваш вопрос — сказал Тарас Адамович.
Ярослав Корчинский повел их к сцене. На сцене порхала девушка-птица. Втроем они спустились вниз, в тот самый извилистый коридор, где полчаса тому назад видели девушку с папироской. Теперь за столиком никого не было. Прошли две двери и остановились у третьей. Корчинский постучал в гримерную.
В этот раз они побеспокоили певицу. Исполнительница романсов в длинном темном платье любезно позволила осмотреть помещение. Тарас Адамович обошел комнату по периметру, осмотрел стены и туалетные столики, удостоверившись, что из гримерной нет другого выхода.
Когда они вышли в коридор, следователь спросил высокого художника-блондина:
— В тот вечер вы разговаривали с сестрой Веры, Мирославой Томашевич. Сколько прошло времени от момента, когда вы попрощались с Верой, и до того, как к вам подошла Мирослава?
— Не скажу точно. Я, кажется, тогда пил кофе внизу, когда ко мне подошла Мирослава и сказала, что не может найти Веру, она спросила, не спускалась ли ее сестра.
— Что вы ей ответили?
— Что не спускалась. По крайней мере, я не видел.
— Из гримерной вы сразу пошли в буфет?
— Да, мне захотелось кофе, не мог думать ни о чем другом. Я заядлый кофеман, — улыбнулся Корчинский.
— Можно ли выйти из театра мимо буфета через второй этаж? Могла ли Вера пройти незамеченной?
— Да, только в том случае, если я стоял спиной к лестнице, и она не окликнула меня, чтобы попрощаться. Тогда я мог и не знать, что она уже ушла.
Тарас Адамович кивнул и задумался. Потом спросил снова:
— Как долго Вера могла смывать грим? Насколько он был сложным?
Художник потер затылок.
— Попытаюсь вспомнить… Темная полумаска на лице, белые полоски. Но грим смывается несложно, если она спешила, могла бы управиться минут за пять.
— И переодеться?
— Просто снять трико? Меньше минуты. Но сколько времени понадобиться, чтобы надеть платье, — не скажу.
С художником Корчинским попрощались наскоро. Он заверил следователя, что охотно ответит на все дополнительные вопросы, если таковые появятся в ходе расследования.
Темный, сырой вечер окутал город, и Тарас Адамович только теперь понял, что не заметил, как пролетело время. Извозчиков у театра хватало. Олег Щербак сказал, что поедет домой на трамвае, так как не собирается поощрять экипажных вымогателей. Тарас Адамович спросил с улыбкой:
— Не любите извозчиков?
— Не очень.
— Киев обязан им своими фонтанами. По крайней мере, Золотоворотский и еще несколько построены именно для того, чтобы они могли поить коней.
Щербак хмыкнул, однако вряд ли изменил свое мнение. Вслух художник произнес:
— Были времена, когда экипажи считались проявлением разнеженности. Даже женщины и священники ездили на ослах.
— Времена меняются, — сказал Тарас Адамович.
Художник снял свои маскировочные очки, затем почти грустно спросил следователя:
— Вас что-либо заинтересовало из услышанного в театре?
— Еще не уверен. Балерины всегда так быстро переодеваются?
— Только в том случае, когда у них несколько выступлений в течение вечера.
— Но у Веры Томашевич было одно. Тогда почему же она так спешила? Полностью смыть грим, сменить одежду менее чем за десять минут и уйти до того, как сестра появится в гримерной. И почему ушла без предупреждения?
Они остановились. Щербак посмотрел в темное небо, усыпанное звездами, и молвил:
— Было бы хорошо, если бы нас всегда предупреждали в таких случаях. В шахматах перед атакой на короля говорят «шах» и ты знаешь об опасности.
— Вы играете в шахматы? — удивился Тарас Адамович.
— Нет, не играю. Просто знаю, как переставлять фигуры. Дедушка когда-то научил.
