Мосье Лефевр писал о победах на французской части фронта и, похоже, вдохновленный успехами соотечественников, также перешел в наступление — на шахматной доске. Тарас Адамович расчистил вертикаль для ладьи, скупо похвалил французских союзников, воздержался от комментариев по поводу событий на русской части фронта. Вежливо поинтересовался гастролями русского балета в Париже, чтобы дать мосье Лефевру повод описать свои походы в театры, и отложил письмо.
Жаль было оставлять без ответа письмо герра Дитмара Бое — партия обещала быть интересной, но отправить корреспонденцию немецкому партнеру сейчас было не проще, чем арестовать Михала Досковского. В конце концов, все войны рано или поздно заканчиваются, а шахматные партии могут длиться бесконечно. Надобно просто подождать.
Тарас Адамович взял в руки последний, еще не вскрытый конверт. Этот из Грузии, от князя Эристави, история которого так заинтриговала Миру. Читать его надлежит, попивая знаменитый чай грузинских князей. Он также должен стать внушительным атрибутом для рассказа девушке о том, как именно деду Андрея Михайловича Эристави удалось создать первую в Грузии чайную плантацию. Поэтому пока письмо стоит отложить. Князь Андрей Эристави был грозным соперником, хотя чаще всего выигрывал те партии, когда писал из Грузии. Письма князя из Петрограда, где он временами жил, нередко приносили Тарасу Адамовичу победы с легким привкусом неудовлетворенности — князь писал поспешно, часто ошибался.
Может быть, и сам он ошибся из-за спешки? Не предусмотрел, не обратил должного внимания — потому Михал Досковский так легко выиграл «партию». Или еще не выиграл? Еще есть надежда? Впрочем, сейчас Тараса Адамовича смущало прежде всего то, что он до сих пор не постиг логику событий: каким образом пропала балерина и почему? Неужели это единственное, что побуждает его проводить расследование, — то, что он все еще не понимает роли Михала Досковского в случившемся?
И в очередной раз он мысленно возвращался к протоколу, напечатанному Мирой почти две недели назад. Это были ее воспоминания о том вечере, оставившие след в памяти девушки. Клавиши Эстер запечатлели на бумаге: «я вошла в гримерную, а Веры там не было. Другая балерина сказала, что Веру позвал знакомый. Я не удивилась, села подождать, однако Вера не возвращалась. Девушка предложила мне спуститься в партер, чтобы успеть занять место. Сказала, что к своему выступлению Вера точно вернется».
Кто этот знакомый, говоривший с Верой Томашевич перед выступлением? Не был ли это…
Сплошные догадки. Нужны факты. Кроме того, была еще одна деталь — бывшего следователя никак не покидала мысль о том, что аромат духов с яблочной ноткой определенно был ему знаком.
— Тарас Адамович, — прервал размышления хозяина дома Менчиц.
— Слушаю.
— Я не понимаю, как она могла исчезнуть, эта блондинка под вуалью. Это озадачило меня.
— Что вы предлагаете?
— Хочу вернуться в «Прагу», дабы обследовать помещение еще раз. Опросить свидетелей.
— Вчерашней ночью я это сделал: изучил помещение и опросил свидетелей.
— И у вас есть ответ?
— Возможно. Но вы же хотите прийти к выводу самостоятельно, не так ли?
Яков Менчиц, кажется, колебался.
— Думаете, она осталась на террасе? Спряталась, и ее не нашли? — спросил молодой следователь.
— Думаю, она спустилась.
— На лифте или по лестнице?
— На этот вопрос все же попробуйте найти ответ в «Праге», — улыбнулся хозяин дома.
Он стоял на балконе отеля «Прага». Киевляне называли строение громадиной и, по всей видимости, смирились со своей участью, когда хозяин решил достроить седьмой этаж — под ресторан. Тем временем с его летней террасы открывался невероятный панорамный вид — город был как на ладони. Поэтому местные эстеты и модницы слетались в «Прагу», как пчелы в яблоневый сад Тараса Адамовича: одни — насладиться красотой Киева на закате солнца, другие — дабы продемонстрировать новые наряды на этом фоне.
Яков Менчиц поднялся на балкон третьего этажа отеля не ради пейзажей, да и панорама отсюда открывалась не столь впечатляющая. Его внимание привлекли узорчатые, витиеватые перила балкона. Он рассматривал лепестки цветов, повторявшиеся в орнаменте. Их восемь. Восьмерка — число искателей приключений — так когда-то говорил ему отец. Владимир Менчиц ценил это число, поскольку и сам пребывал в постоянных поисках. Сын время от времени получал от него письма из Херсона или Николаева, затем удивлялся телеграммам из Петербурга — не успевая следить за перемещениями отца. И не находил объяснения, какие дороги его манили, что побуждало снова и снова оставлять родной город ради неизвестных, Богом забытых селений и пыльных дорог.
— Если вы уже здесь, я бы советовал вам подняться на террасу ресторана — ваши коллеги там, — прервал поток его мыслей метрдотель.
Метрдотеля уже опросили, однако ничего интересного он не поведал. Он, как и полагалось, почти все время находился на седьмом этаже в ресторане, следовательно, о пожаре узнал одновременно с гостями.
