В царстве антропометрии их уже ожидал Яков Менчиц. Удивительно, но в этом кабинете он будто преобразился. От него исходил едва заметный флер уверенности, движения были порывисты, но четки, взгляд из-под бровей — сосредоточенный. Казалось, в этом кабинете даже Олег Щербак не смог бы вывести молодого следователя из равновесия.
Тарас Адамович остановил взгляд на полке с принадлежностями для антропометрии, обратил внимание на большой картотечный шкаф.
Дактилоскопия была табуированной темой в переписке между Тарасом Адамовичем и мосье Лефевром. Они старательно избегали каких-либо упоминаний о ней года этак с 1911-го. С тех пор как в Киеве профессор Бокариус демонстрировал в суде преимущества дактилоскопии, а Лувр утратил «Мону Лизу». На боковой лестнице для персонала музея нашли только раму от картины. Вспыльчивый мосье Лефевр писал о том, каким негодяем оказался директор музея Теофиль Омоль и как хорошо, что его уволили. Посылал Тарасу Адамовичу вырезки из журнала L’lllustration, в котором исчезновение картины приравнивалось к катастрофе национального масштаба. Он терял фигуры одну за другой, пока, наконец, с разгромом не проиграл партию, каждый раз сетуя в своих письмах: мол, не может сосредоточиться на игре из-за размышлений о судьбе «Моны Лизы». Тарас Адамович пытался подбодрить шахматного партнера, спрашивал, как дела с расследованием и кого подозревает лично мосье Лефевр.
Мосье Лефевр подозревал Германию и лично кайзера Вильгельма ІІ, приказавшего шпионам похитить картину, дабы продемонстрировать Европе слабость Франции и спровоцировать войну. Его слова определенным образом оказались пророческими, хотя Тарас Адамович пытался повернуть разговор о поисках преступника в более прозаичное русло и спрашивал, не мог ли похитить картину кто-то из работников музея.
Мосье Лефевр писал, что он скорее поверит в бред газетчиков, обвинявших в похищении художников-авангардистов во главе с Пабло Пикассо. Как выяснилось, один из его друзей когда-то похищал для знаменитого художника статуэтки из Лувра.
— Что было потом? — спросила Мира.
Потом Тарас Адамович допустил ошибку, прямо спросив о том, не снимались ли отпечатки на месте преступления и не сравнивались ли с отпечатками пальцев работников музея. После чего между ними вспыхнул столь жаркий спор, что из него, по мнению Тараса Адамовича, им так и не удалось выйти достойно. Табу было наложено по требованию мосье Лефевра, Тарас Адамович был вынужден согласиться малодушно избегать раздражающей темы единственно по той причине, что понимал — он задел француза за живое.
Кто бы мог подумать, что парижский полицейский окажется горячим сторонником системы Альфонса Бертильона. Большим ее приверженцем мог быть разве что сам Бертильон, который проигнорировал наличие четкого отпечатка пальца на раме картины и до последнего настаивал на важности антропометрии, пока окончательно не загнал следствие в тупик.
— Похитителя нашли? — спросила Мира.
— Да. Им оказался работник музея, изготовивший стеклянную раму для «Моны Лизы» — защиту от вандалов.
— Ваша версия оказалась правдивой.
Собеседник кивнул и добавил:
— Должен признать, мосье Лефевр тоже был прав, говоря о межнациональном характере похищения: на суде похититель заявил, что он патриот Италии и похитил картину с целью вернуть ее на родину.
— Если бы они сразу взяли отпечатки пальцев у всех, кто имел доступ к картине…
— То нашли бы ее очень быстро, — резюмировал Тарас Адамович. — В то же время «Мона Лиза» стала всемирно известной благодаря этому похищению.
— Вряд ли мы раскроем тайну поджога «Праги» только по отпечаткам пальцев, — заметил Менчиц, — хотя кое-какую информацию нам все же удалось получить.
Кабинет, где большую часть рабочего дня проводил молодой следователь, был светлым и просторным. Миру это удивило, она почему-то представляла темное, узкое, загроможденное документами помещение. Его хозяин — в белой рубашке и жилете — дополнял приятное впечатление.
Тарас Адамович пододвинул девушке стул, предложил сесть. Сам уселся в кресло за большим столом у окна.
— И какую же информацию мы получили? — спросил бывший следователь у Менчица.
Тот, улыбнувшись, ответил:
— Четкие отпечатки. Попробую рассказать все по порядку.
Яков Менчиц работал экспертом в антропометрическом кабинете уже три года. Титулярного советника Репойто-Дубяго на должности руководителя кабинета он не застал — когда Менчица взяли на службу, бывший коллега Тараса Адамовича уже занимал должность главного следователя сыскной части Киевской городской полиции.
Однако Репойто-Дубяго благосклонно относился к молодому сотруднику и заботился о том, чтобы у экспертов было все необходимое для работы. Если во времена Григория Рудого дактилоскопированию подлежали около пяти тысяч преступников, а преемники легендарного следователя не слишком приумножили эти цифры, то Репойто-Дубяго увеличил их почти втрое. Однако картотека все еще была довольно скудной.
— То есть с картотечными образцами ничего не сходится? — спросила Мира.
— К сожалению, нет, — ответил Менчиц. — Правда, мы на это не очень-то надеялись.
