— «Собиратели гиацинтов»? — переспросила Мира, не ожидая ответа.
Темные тени легли на ее лицо. Возможно, она до последнего надеялась, что Вера просто поехала развлечься. А теперь он отбирал у нее эту надежду. Все-таки лучше жить с осознанием того, что родная сестра не считается с твоими чувствами, чем с тем, что ее похитили бандиты. Что ей теперь делать? Обратиться еще раз в полицию? Или надеяться на чудо, что этот старик в одиночку самостоятельно раскроет дело, над которым работала куча лучших следователей?
— Хорошее название, — продолжила она после долгой паузы.
— Точно неизвестно, они ли его придумали, или же это просто легенда, блуждающая в закоулках вблизи Андреевского… — он умолк на полуслове.
Мира ничего не ответила. А может, курсистка просто не знает или не хочет знать, что по вечерам на Андреевском спуске горят красные фонари. О «собирателях гиацинтов» первыми в городе заговорили проститутки.
— А этот Досковский — тоже «собиратель»?
— Как знать. Показания и информация фрагментарны. Я допускаю, что он только сотрудничает с ними. Его способности для тех, кто торгует людьми, полезны, — бывший следователь, наконец, решился расставить все точки над «і».
— Что нам… что мы должны теперь делать? — спросила Мира.
— Подождем, пока наши помощники принесут нам хотя бы какую-нибудь информацию. У нас есть две зацепки. Они не слишком надежны.
— Одна из них — серый костюм. А вторая?
— Объявления от «собирателей» чаще всего печатает газета «Кіевлянинъ». Ее работники будут следить за теми, кто принесет в редакцию следующее.
Звучало просто, но следователь Галушко не слишком верил в то, что эта зацепка хоть в чем-то облегчит их задачу.
— Почему в объявлениях они называют его «садовником»? — спросила девушка.
— Я разочарую вас, Мира. У меня нет ответов на большую часть ваших вопросов, а делать предположение без информации — вредно.
— Но… его могли арестовать вчера в «Праге».
— Да.
— Тогда почему…
Он знал, что ей было больно. Сейчас она вряд ли сможет понять, что арест Досковского ничего не дал бы им. Да, он мог быть виновным в исчезновении ее сестры или мог знать хотя бы что-то, если бы Веру действительно похитили «собиратели гиацинтов». Но поведал ли бы он им? А если он работает только с документами — а так оно, скорее всего, и есть, тогда он, может, и представления не имеет, кого вывозят по его подделкам из города. Арест Досковского мог спугнуть «собирателей» или заставить их затаиться на какое-то время, но вряд ли вернул бы Веру Томашевич.
— Что нам делать? — спросила Мира.
— Как и прежде, искать вашу сестру, — ответил Тарас Адамович. — У нас есть Досковский и блондинка, поджигавшая «Прагу». Продолжим наше расследование по этим двум направлениям.
— Если верить вашей истории о старушке, садовник — не преступник.
— Даже если в этой истории старуха лжет, то это вовсе не значит, что садовник — невинная овечка, — заметил Тарас Адамович, беря в руки кипу бумаг со стола. Папка с делом осталась открытой, Мира поневоле опустила взгляд на выглядывавший из нее портрет девушки.
— Как же умело она должна была загримироваться, если ее приняли за мужчину? — молвила Мира.
Тарас Адамович захлопнул папку и налил Мире в чашку темный напиток то ли китайского, то ли английского происхождения, но родом из Грузии.
— Вы действительно верите, что серый костюм санитарного инспектора сможет нам помочь? — спросила девушка.
— Мира, Георгий Михайлович Рудой, кроме того, что выдумывал истории о безумной старухе, был тем, кто открыл первый — и я вовсе не преувеличиваю — дактилоскопический кабинет в Российской империи. А наш с вами знакомый господин Менчиц — работник этого кабинета.
Январь 1904 года выдался удивительно красивым. По крайней мере, таким его запомнил Тарас Адамович. Зима порошила снегом ночью почти непрерывно, а к утру весь город словно сверкал серебром. Эту красоту никто и не пытался разрушить — ветер, казалось, даже забыл сюда дорогу. Мечтательная тишина сонного воздуха гипнотизировала прохожих, пробиравшихся по улицам города, то и дело обращая восторженные взоры на деревья и здания, покрытые снежными папахами.
Сияли витрины, сверкали фонарики. У Почтовой площади играла музыка, подбадривая катающихся на катке. Пели на все лады колокола Софии, их трепетные звуки будто зависали в прозрачном зимнем воздухе. Георгий Михайлович Рудой вернулся из Дрездена, где несколько недель пробыл в командировке. Те январские разговоры с главным следователем сыскной части Тарас Адамович помнил до сих пор.
Рудого переполнял энтузиазм, хотя осознание реального положения вещей в киевской сыскной части добавляло ложку дегтя в его настроение. Желание завести в Киеве дрезденские порядки разбивалось о глухую стену непонимания со стороны высоких городских чинов, которые сразу же хватались за голову, как только начальник сыскной части называл необходимую для реорганизации сумму.
