И они направились туда, где их ждал напиток беззаботности с запахом летнего солнца.
…Олег Щербак в этот день проснулся на удивление рано. Он не привык выходить из дома до десяти утра, однако сегодня в это время был уже в театре. Неизвестно почему. Одеваясь, он вспоминал разговор со следователем, мысленно отвечал на реплики Менчица. Провинциальный болван, который, кажется, положил глаз на Миру Томашевич. Подошел к зеркалу, чтобы оценить, как сегодня выглядит, но смотрел почему-то будто сквозь себя. Слишком узкая комната, неудачная планировка. Хоть он и пытался придать привлекательность своему жилищу, но это не сделало его уютней. Разве что откровенно декоративным, будто здесь не жили, а только играли в жизнь.
Пришлось сменить обивку мягкого дивана, купленного у знакомого за картину и шесть рублей. Первоначальный вид его не слишком воодушевлял — темный цвет, пятна неизвестного происхождения. Однако за невзрачным видом дивана внимательный глаз художника сразу уловил грацию формы. Выбрал насыщенно вишневый цвет ткани, остался доволен результатом. Хотя знакомые и подшучивали, что этот оттенок сразу придал всему жилью уж слишком откровенной романтичности.
— Я надеялся, что найду здесь правильные линии готики, — улыбался Корчинский, впервые переступив порог квартиры, которую так облюбовал Щербак.
Хозяин молчал в ожидании вердикта, и он последовал незамедлительно:
— А оказался в милой квартирке гимназистки.
— И как часто ты бывал в квартирах гимназисток? — съязвил Щербак.
— Никогда. Однако, думаю, они выглядят именно так.
Щербак не отрицал, но и не соглашался. Вишневый диван — слишком смело для гимназистки. Он прибавил несколько ярких подушек для контраста, однако Корчинский остался при своем мнении.
В театре у Щербака не было неотложных дел. Он поговорил с костюмером, выслушал сплетни от декораторов, которым удалось даже привлечь его к работе. Думал о своем, машинально макая в краску кисть. Закончив, художник устало вытер ветошью руки. Прошел за кулисы, пытаясь не касаться их руками. Где-то из глубины, будто из-под воды, услышал голоса. Он узнал их. Сделал несколько шагов вперед, почти ощупью. Балерины.
Можно послушать их щебет, покивать в ответ на шипение по поводу конкуренток, пригласить на кофе с пирожными. От пирожных балерины сначала откажутся, но потом все равно угостятся. Прогуляться бы у Золотых Ворот, там сейчас красиво. С тех пор как их обнаружил Лохвицкий, Ворота непременно присутствовали во всех туристических путеводителях Киева. Возле них охотно прогуливались любители столичной старины и изысканные модницы. Накануне войны, когда он посещал лекции в Рисовальной школе Мурашко, ему нередко приходилось быть свидетелем споров о судьбе древней достопримечательности. Художники говорили о воссоздании первозданного вида сооружения. Ярослав Корчинский замечал:
— Остатки Ворот в нынешнем виде не представляют особой ценности как объект для созерцания ни туристами, ни киевлянами. Не понимаю, почему вокруг них столько шума.
— Ранняя часть строения возводилась во времена Ярослава Мудрого, — отмечал кто-то из ценителей древности.
Историки не прекратили споров и во время войны. В 1915-м вокруг Ворот начали вертеться археологи, однако чиновников из городской Думы не заинтересовал их отчет об исторической ценности этого памятника древности, они больше озаботились тем, как придать ему презентабельный вид. Поступали предложения построить крышу, а вдобавок, возможно, и часовню, как это было во времена Ярослава Мудрого, укрепить стены. В итоге обошлись кое-какой реконструкцией сквера вокруг сооружения, бессменными посетителями которого были туристы и фотографы.
Почтовые открытки с Золотыми Воротами стали популярными киевскими сувенирами. Осенью сквер выглядел уютно-домашним, каким-то беззаботным на фоне суетного города, в который с каждым поездом, доставлявшим раненых, заглядывала война. О войне не хотелось думать, художник стремился лишь прогуляться сквером, поговорить с кем-то из девушек, послушать их беззаботную речь. Киевская осень очень хороша, Щербак любил ее в таком настроении — по-летнему теплую, с запахом хризантем в воздухе. Она представлялась художнику балериной — изысканно-прекрасной, слегка кокетливой, но… недосягаемой. Кулисы расступились перед ним, он шагнул вперед, и улыбка застыла на его лице.
Он не помнил, сказал ли им что-то. Возможно, нет, и даже не ответил на приветствие. Увидел только, как в их широко раскрытых глазах застыло непонимание — уж больно быстро он сорвался с места. Убежал.
Почему-то думал, что должен сейчас бежать, не останавливаясь. На лестнице пришло осознание, что многовато курит и следовало бы бросить. Пробегал мимо зданий и извозчиков, свернул на Большую Подвальную, миновал отель «Прага», пронесся мимо сквера у Золотых Ворот. Около Львовской площади чуть не угодил под колеса трамвая — тот отчаянно звякнул, на мгновение оглушив художника. Не остановился, только качнул головой, отгоняя воспоминание о цифре «9» на окошке кабины водителя.
