— Вы правы, — беззлобно ответил ему Щербак. — Мы пришли не ради нее. Однако в этом доме я всегда настроен на разговоры об искусстве.
— На споры об искусстве, — с улыбкой уточнила Мира.
— Именно так.
Тарас Адамович поставил пустой бокал на столик и сказал:
— Разделимся. Наша задача — найти девушку, если она и вправду сейчас находится здесь. Я вместе с господином Щербаком буду в холле на первом этаже — подождем ее, если она еще не пришла. А вы, Мира и господин Менчиц, поднимайтесь в мансарду.
— Да, скорее всего, она сразу пошла туда — из окон наверху открывается невероятный вид. В мансарде — мастерская Экстер, сердце всего этого дома. Хотите сполна насытиться авангардом — добро пожаловать туда.
— А вы там были? — спросил Менчиц.
— Да.
— Почему же не насытились?
— Пресытился, — насмешливо ответил Щербак.
Тарас Адамович в сопровождении художника вернулся в холл. Они уселись на диване с гнутыми ножками. Щербак по пути прихватил еще два бокала вина, подал один Тарасу Адамовичу.
— Что вы имели в виду, когда говорили, что Александра Экстер чувствует время? — спросил бывший следователь.
Щербак откинулся на спинку дивана. Поставил бокал на стеклянный столик, на губах его мелькнула улыбка Мефистофеля, собирающегося предложить Фаусту неплохую цену за душу. Медленно произнес:
— В позапрошлом году я был здесь частым гостем. Слушал наставления Александры, общался с Вадимом Меллером — ее учеником. Впервые меня привел сюда Ясь Корчинский, ценитель необычного мышления хозяйки дома. Именно здесь я однажды видел и Аню Горенко — поэтессу.
Всецело погрузившись в воспоминания, он не сразу понял, что посвящает в них молчаливого следователя. Рассказал о подобной вечеринке в салоне Экстер. Кажется, это было три года назад — когда он еще учился в школе Мурашко.
Художник вспоминал о звоне бокалов, рассказывал о легконогих балеринах, перешептывающихся у камина. Аня Горенко тогда негромко говорила хозяйке дома:
— Эти новые платья из Парижа — что-то невероятное. Француженки в самом деле носят такие?
Экстер грустно посмотрела на собеседницу и ответила:
— Что-то произошло с модой, Аня. Думаю, скоро будет война.
Тогда в окна жилища киевского адвоката заглядывал духовитый август 1913-го.
Тарас Адамович не перебивал художника, окидывая взглядом комнату, дабы не пропустить появления новых гостей. Тем временем Щербак, казалось, говорил сам с собой, будто забыв о собеседнике:
— Корчинский до сих пор ее боготворит, говорит, что Экстер научила Пикассо не бояться цвета: до того он предпочитал монохром.
Тарас Адамович все это время молча разглядывал гостей. После паузы Щербак продолжил:
— Художественная манера Экстер — постоянный поиск связей между фактурой и цветом, композицией и ритмом, плоскостью и объемом. Это осколки, хотя и довольно яркие — к цвету у Экстер особое отношение.
— А вы это не одобряете?
— Я не сторонник кубизма. Как художник я тоже чувствую изменения в воздухе, однако склоняюсь к мысли, что традиционное искусство дает нам достаточно средств для отражения этих изменений.
Кто-то поприветствовал Щербака кивком головы, художник привстал, обронив своему собеседнику:
— Я на минутку — вижу знакомого, которого вряд ли встречу где-то еще, кроме как здесь.
Тарас Адамович проследил взглядом, как художник подошел к высокому мужчине, а потом посмотрел на картину. Осколки. Итак, осколки мира, которые художник, ученик Александры Экстер, пытается собрать вместе? Интересная мысль.
— Она уже пришла, — взволнованно сообщил Щербак Тарасу Адамовичу, вернувшись быстрее, чем тот предполагал.
— Тогда идемте, — сказал бывший следователь, вставая.
Щербак небрежно кивнул в сторону хрупких барышень, беседовавших с хозяйкой дома:
— Девушки сказали, что видели ее в мансарде.
Но, собственно, ради этого они и пришли — увидеть мансарду Александры Экстер и девушку, которая непременно должна была присутствовать сегодня здесь.
Им нужен последний этаж. Тарас Адамович поймал себя на мысли, что по ходу расследования ему все чаще приходится взбираться на верхние этажи родного города. Сначала в «Праге», теперь здесь. Как будто он изучает Киев с новой стороны: раньше бывшему следователю по большей части приходилось погружаться в его полуподвальную жизнь. Нынче же — ступени, эти бесконечные ступени лестниц стали его спутниками. И что собой представляет эта мансарда? Не чердак ли они имеют в виду, говоря о ней?
Кажется, последний вопрос он произнес вслух, потому что Щербак ответил:
— Именно, чердак. Но согласитесь, «мансарда» — звучит гораздо изысканнее. «Студия Экстер размещается на чердаке ее дома» — какая вульгарность! А вот «Студия Экстер студия находится в мансарде» — совсем другое дело! Александр Мурашко тоже когда-то открыл студию на чердаке, то есть в мансарде дома Гинзбурга. Я учился там.
Они поднялись этажом выше. Кто-то поздоровался со Щербаком, на лестнице зазвенел беззаботный девичий смех. Интересно, что сейчас делают Мира и Менчиц? Встретили ли они уже девушку с портрета? Или же Щербак ошибся, и они сейчас уныло слоняются по мансарде Александры Экстер.
