Так просто. Фокусы всегда неинтересны, когда их объясняют.
Когда Щербак произнес имя, Мирослава на мгновение замерла, а потом протянула Тарасу Адамовичу папку, в которую они поместили портрет неуловимой дамы под вуалью.
Создание портрета с чьих-то слов — дело неблагодарное. Даже очень искусный художник может нарисовать лицо, не имеющее портретного сходства с изображаемым оригиналом. Тарас Адамович до сих пор корил себя за неосторожную фразу, когда-то допущенную в письме к мосье Лефевру. Как-то он позволил себе излишне резкий тон, написав, что перемерить всех преступников по методу Бертильона не лучше, чем нанять художников, которые со слов рисовали бы портреты подозреваемых. Он не верил в эффективность обоих способов.
После этого мосье Лефевр прервал переписку на несколько месяцев. Возобновили они ее только после возвращения похищенной «Моны Лизы» обратно в Лувр. А теперь в письме к французу, вероятно, придется признавать собственную предвзятость — по крайней мере, что касается работы художников в сыскной части.
…Конь покачивал гривой, фаэтон тарахтел по мостовой. Мира, задумавшись, молчала. Они свернули на Фундуклеевскую, остановились у двадцать седьмого дома. Неоренессансное здание — так сказал им Щербак. Тарас Адамович вопросительно взглянул на него, и художник тотчас поправился: «Дом с колоннами. Четыре этажа».
В четвертом этаже — арочные окна. Невесомо-узорчатые балконы, ярко освещенные комнаты. Бывший следователь и его секретарь Мирослава ожидали: они договорились встретиться с Менчицом и Щербаком у дома.
— Вы уверены, что она будет здесь вечером? — спросила Мира.
— Экстер вернулась из Парижа. Там будет Бронислава Нижинская, приглашены художники и балерины. Она непременно придет туда, могу побиться об заклад, — нервно ответил Щербак, будто сердясь, что кто-то сомневается в его словах.
Вчетвером они поднялись по лестнице. В роскошном доме успешного адвоката сегодня был устроен прием для городской богемы. Николай Экстер не вмешивался в дела жены, которая, если верить сплетникам, проводила жизнь между Киевом, Петербургом и Парижем, приятельствовала с Пикассо и Аполлинером.
— О, я слыхал, что этот поэт был арестован на несколько дней в качестве подозреваемого в похищении «Моны Лизы», ибо он утверждал, что старое искусство стоит уничтожить, — заметил Тарас Адамович.
— Если бы поэтов или художников арестовывали только за подобные слова, все тюрьмы мира были бы переполнены, — ответил ему на это Щербак. — В наше время модно стремиться ко всеобщему разрушению.
— А вы не стремитесь? — спросил Тарас Адамович.
Щербак помрачнел.
Менчиц, погруженный в свои мысли, молча поднимался по лестнице, бережно поддерживая Миру под локоть. Дверь отворилась — и четверо новоприбывших оказались в мерцающем свете гостиной художницы.
Мягкая изящная мебель, темное вино в бокалах, зеркала. Аромат духов и дорогих папирос, звон хрусталя. Меланхоличное спокойствие и безудержное неистовство, яркие краски картин и сдержанность портьер — так встретил их дом «насквозь француженки» — как звали ее знакомые, Александры Экстер.
Олег Щербак, едва переступив порог, тотчас перевоплотился в Париса. Откинул волосы со лба, в этот раз аккуратным жестом, оставил на подставке невесть зачем принесенный зонтик — небо над Киевом было чистым и звездным, ни малейшего намека на дождевую тучку.
Тарас Адамович оглядывался по сторонам. Хозяйка встретила незнакомцев вежливой улыбкой, поздоровалась, жестом пригласила пройти к камину. Бывший следователь художницу не знал, однако вспомнил, что знаком с ее мужем — адвокатом Николаем Экстером.
Щербак представил своих спутников как ценителей ритмов ее полотен.
— Ритмов полотен? — переспросил Тарас Адамович, когда хозяйка удалилась к другой группе гостей.
Над камином висела картина — что-то ярко-разноцветное в изломах форм.
— Что скажете о картине? — спросил художник.
— Даже не знаю, что сказать, — ответил Тарас Адамович, — мне проще оценивать традиционное искусство.
— Осмотритесь. Что вы видите?
— Комнату. Мебель. Разговаривающих и выпивающих людей вокруг. Кстати, неплохое вино, — заметил следователь, поднимая бокал.
— На картине — эта же комната.
— В самом деле?
— Да. Посмотрите сквозь хрустальные грани, — он поднес к глазам бокал с вином. Мира и Тарас Адамович повторили его жест. Художник объяснил: — Видите — комната распадается на десятки осколков. Это картина одного из учеников Александры Экстер. Я, так же как и вы, отдаю предпочтение традиционному искусству, однако картины хозяйки дома и ее учеников понимаю именно так: это осколки, показанные нам сквозь грани хрустального бокала. Мир распавшийся, и вновь собранный в единое целое. Идеальный способ изобразить современную действительность, разрываемую войной на осколки.
Мира, улыбнувшись, спросила.
— Почему же вы не любите картины Экстер?
— Я не воспринимаю новый способ изображения действительности. Однако отдаю ей должное — она замечательно чувствует ритм времени.
Менчиц растерянно всматривался в изображение. Потом спросил:
— Мы пришли сюда ради картины?
