Буренков вспомнил Север и песни, которые пели блатные, присланные из Сибири. Вроде как были они, а вроде как все приснилось: и скалы, и аммонал, и тачки, и лагерный изолятор с филонами, и бывшие соцвреды, и женщины, заметенные угро в пивных и шалманах, на панелях больших городов.
Так размышляя о своей прошлой лагерной жизни, шел темными переулками, грязными улочками. Похоже, была это одна большая деревня, вся спрятавшаяся при его появлении. Потом перед ним легла забитая камнем дорога, по ней неслись какие-то машины, крытые брезентом. Фары чуть подсвечивали — были похожи на светлячков.
Близость кожевенного завода он уловил по вони, заставившей его пробурчать:
— С собак да кошек, что ли, сдирают шкуры?
Он таращил глаза и выставлял вперед руки на скользких буграх, весь забрызгался грязью, прежде чем отыскал этот дом с поваленным забором. Прошел в калитку, прислушиваясь к плеску воды в ручье, приближаясь к огоньку, чуть заметному под занавеской, закрытому под козырьком крыльца. Постучал в окно, и дверь сразу открылась — он угадал по фигуре, что это Илья.
— Заходи, — негромко сказал Илья. — Ждем тебя.
«Кто это ждет?» — хотел было спросить Буренков, но Илья как бы предупредил его вопрос, шепнул:
— По железной дороге. Свой народ...
Он закрыл за собой дверь и ввел его в маленькую комнату, в которой душно и сытно плавал аромат жареной колбасы.
Вот теперь Буренков разглядел Илью: он был в рубашке и черных брюках-галифе, ноги обуты в опорки из валенок. Лицо румяное и сытое, в зубах тлела папироса.
— Садись.
Буренков снял ватник, кепку, подсел к столу, на котором стояла миска — в миске плавали в рассоле огурцы, рядом с ней лежали куски хлеба, настоящего хлеба с подрумяненной коркой.
— Ишь ты, — проговорил он, — с хлебом ты тут живешь.
Оглядел комнату, печь небольшую с потрескавшейся известкой, дрова возле нее, койку, накрытую темным одеялом; на стенах обои — желтые, вспучившиеся, точно от сырости; икона в темном углу, почти незаметная рядом с ходиками.
— Я тут не живу, — ответил Илья. — Здесь Иван Иванович — стрелок железнодорожной охраны. Да еще один наш товарищ.
И тут дверь, ведущая внутрь, открылась — шагнул быстро, опустив голову, — как борец на ковер, — молодой мужчина в сапогах кирзовых и синем свитере. Лицо у него было темное, а рот открыт, как будто он не мог дышать носом. Он сел на лавку, откинулся к стене, и ножки скамьи заскрипели.
— Это и есть Роман?
— Он самый, — отозвался весело Илья и посмотрел на Буренкова:
— Старый волк, гоп со смыком. По Чухломе-то, помню, в сабанах ходил...
Это было верно. Там, в Чухломе, блатные знали Буренкова — по Москве, по Петрограду, по Ярославлю. Его там уважали, его слово было законом.
Тогда мужчина подсел ближе к столу и все разглядывал Буренкова. Тот не выдержал, спросил раздраженно:
— Чего уставился?
Илья хлопнул его по плечу:
— Не злись, Рома. Свой это парень. Зови Кореш. Работает на кожевенном, грузчиком.
Парень протянул руку, спросил:
— Давно ли оттуда?
— Откуда?
— Ну, от фронта?
— Недавно. А что?
— Да так... Не с пустыми руками, верно, приехал.
Буренков глянул в его лицо, в опущенные вмиг глаза, заставившие вдруг подумать почему-то о Короткове, о Гладышеве. Может быть, они? Может, неспроста все это? Проверка?
Илья, неожиданно появившийся в кладовке, приглашение, этот парень...
— А тебе что за забота?
— Думаю, смылся ты с «дуваном»[4].
— Но, ты! — выдавил Буренков, загораясь злобой, и сжал кулаки.
Но Илья снова подтолкнул его игриво локтем:
— Брось ты, Рома. Что уж, и спросить нельзя. Просто Кореш думает своей башкой всегда про банки, да кассы, да магазины. Тоже ведь когда-то «заходил» не раз.
— Кассы не брал, — угрюмо ответил Буренков.
— Не брал, и ладно. Кореш тоже отвык от этого дела.
Стукнула дверь, и на пороге вырос высокий, худой человек с горбатым носом, с блестящим черепом, одетый в зеленый френч, на котором пуговицы блестели, точно были начищены только что. Весь как строевой командир.
— А вот Иван Иванович! — воскликнул Илья.
Вошедший остановился возле Буренкова:
— Иван Иванович, — сказал он и протянул руку.
Буренков подал свою — ему стало не по себе от этих глаз, вылупленных на него, и снова охватило раздражение. «И чего они все вокруг свились, как стая воронья́».
— Роман, — ответил он.
Иван Иванович подсел на лавку рядом с Ко́решем.
— Я там на железной дороге охраняю пути. Стрелок военизированной охраны. А ты в околотке Чурочкина?
— Да, там...
Иван Иванович оглянулся на Илью.
— Сейчас придет Антоныч.
Дверь снова открылась, появился тот, уже знакомый мужичок, привозивший метлы. Под мышкой — бутылка, в одной руке — сковорода с жареной колбасой, в другой — миска с капустой.
Он прошел к столу, выставил все это и только тогда оглянулся на Буренкова.
— Надо обмыть метлы-то, — засмеялся и покосился на Ивана Ивановича; тот тоже засмеялся почему-то, а Илья сказал:
— Это Антоныч, хозяин дома. А Иван Иванович у него на квартире стоит, а мы с Корешем гостюем.
Кореш, услышав свое имя, встрепенулся. Он нагнулся за стол, достал оттуда кружку. Быстро схватил бутылку, налил едва не полную кружку. Поставил перед Буренковым.