За все кино Роман сказал ей всего одну фразу: что смотрел он эту картину еще в Гжатске. Но он доволен, потому что рядом она, Римка.
Польстило это Римке и порадовало, потому как услышала в его голосе искренность, а искренность любой уловит, если у него чуткая душа.
После кино они сели на пароходик. И здесь Роман сказал ей:
— Хорошо бы нам на этом пароходике плыть подальше, — и показал на тот берег, черный уже, заплесканный дождевой водой. Они стояли на пустынной палубе. Лишь две-три черные фигурки жались к машинному отделению, к теплу.
— Еще немного — и зима наступит, — ответила она растерянно.
Он согласился с ней, взял ее за локоть, покосился и поцеловал в губы, звонко и сочно. Сноп дыма из трубы ополоснул их, задушил — они разом, не сговариваясь, полезли по лестнице на верхнюю палубу. Здесь было ветрено. Роман снова обнял ее. Но она предупредила тихо:
— Капитан смотрит...
Роман опустил руку, промычал негромко под нос:
Это он, значит, вспомнил про кино. Потом они шли мимо рва, чернеющего огромным и длинным ущельем вдоль берега, обогнули противотанковые «ежи» — тут их окликнул постовой и велел держать вправо. Может быть, там, за «ежами», уже устанавливались какие-то орудия или минометы.
— Военная точка здесь будет. С высоты-то хорошо хвостать по тому берегу. Ну да ведь трудно защищать, коль сверху будут валить бомбы...
Он присвистнул, ничего больше не сказал.
В узком переулке, полном грязи, они остановились возле высокого дома на каменных «стульях». Он открыл дверь, ввел ее в кухню. Какая-то старушонка мелькнула мышью.
— Соседка... Три старухи тут живут. Почешут языки завтра.
— А может, не надо?
Он прервал ее:
— Мы не от семей с тобой. Нам пугаться нечего.
Они прошли широкую кухню, тоже темную, с окнами, закрытыми какой-то дерюгой. Открыл он комнату толчком плеча. В комнате было тоже темно и пахло керосином. Роман подтолкнул ее к кровати, стоявшей у стены, чернеющей зловеще. Она села, поджав ноги. Он подвигался по комнате неуклюже, задел за что-то, потом щелкнул замок в двери, и от этого щелчка ей стало жутко. В дверь постучали, коротко и тихо.
— Кого несет? — спросил Роман, зажигая наконец-то свет.
— Участковый приходил, Роман Яковлевич, — донесся старческий голос. — Велел зайти отметиться.
— Знаю я это, — пробурчал Роман. — Второй уже приказ. Зайду, ладно.
Он чиркнул спичку, разжигая керосинку, — свет заплясал на стенах, на столе, на котором стоял пузатый чайник и стакан с недопитым чаем.
— Извиняй, — снимая пальто, попросил. — Живу холостяком, грязновато. Ну да ладно. Чай поставлю сейчас. А ты раздевайся.
Он достал из-под стола еще один стакан, но она покачала головой:
— Нет-нет, пойду-ка я...
И вскочила. Но он загородил дорогу, обнял ее одной рукой, а другой, этими пальцами в наколках, стал расстегивать пуговицы пальто. И, замирая, чувствуя, как начинают постыдно дрожать колени, она прошептала:
— Там же за дверью люди. Они, чай, слышат...
Но он сломил ей спину мягким упругим движением и так же мягко, плавно лег ей на грудь, дыша в лицо, дыша тяжело, будто защемило ему дыханье.
Потом они сидели и пили чай. И он смотрел на нее и говорил негромко. Он говорил, что она по душе ему, такая вот простая, не ломающаяся.
— И правда. Зачем все эти кривлянья. Жизнь, вот она. Сегодня орел, завтра решка. Всяко может быть... А мы с тобой будем теперь держаться вместе.
Римка пила чай с глюкозой. Откуда он взял столько? И она спросила:
— Откуда такая? Уж больно и сладко.
Он засмеялся и кивнул головой на дверь:
— Вон Калерия Петровна дала. Через зятя получает. Пойду попрошу.
Она не успела отговорить его, как он вышел, и послышался голос там, в кухне:
— Тетка Калерия, отбавь глюкозы, если есть. Гостья у меня. Риммой зовут. Хочу ей для ребят передать. Заплачу тебе как следует.
И вот это запомнилось особенно ей. Не кусок глюкозы, завернутый в тетрадный лист, а эти слова — «заплачу как следует».
Откуда у простого кладовщика деньги? Но она взяла глюкозу, положила в карман. И правда, есть что дать ребятам.
Он проводил ее до переправы, на последний пароход, уходящий на правый берег. Пароход был пуст, и только на палубе стояли двое мужчин в шинелях, и она видела, как в свете, падающем из машинного отделения, выпирают у них сбоку кобуры. И впервые подумала: «Изменила я тебе, Егорка».
— Но что же делать? — сказала вслух. — Что, подскажи-ка?
Она плыла навстречу холодному, со снегом, ветру, вытирая мокрое лицо ладонями, вытирая соленые и распухшие, нацелованные щедро губы.
Через день они снова встретились, и теперь уже на центральной улице. Но на этот раз Римка не захотела ехать за Волгу. Дел было много, да и пугала ее эта комната, эта скрипучая койка, подслушивающие у дверей старушки-соседки. Роман понял это и сказал:
— Ясно, нет уюта... Это верно. Ну да ничего. Может, и будет этот уют со временем.