— Капитан знал, чем может кончиться. Он работал в Ярославле в тридцать третьем году. Как раз, когда там потонул пароход с людьми. Тоже из-за перегрузки. Слыхал, наверно?
Коротков кивнул.
— Крепко прижали того капитана судом. Помня это, капитан отказался выходить. Он потребовал, чтобы часть людей сошла с палубы назад на пристань. Но разве с народом сообразишь. Все хлынули разом к другому борту. И вот тут вышла вся история. А перегрузка и в трюме и в каютах была большая. Пароход сразу и кувырнулся... Крики-то я у себя в райотделе услышал. Так кричали, что в пору уши затыкать. Ну, а ты как съездил? — вдруг спросил он.
Коротков пожал плечами. Разговор о поездке сейчас ему показался странным и неуместным.
— Был в Чухломе в двадцать девятом году Белешин Илья Андреевич, но на железной дороге сейчас не числится. Может, и ошибся я.
— Стоило ехать, — сопнул носом Гладышев, из-под козырька пристально глядя на женщину, которая откинулась головой на стену, как в обмороке.
— Стоило, еще как, — возразил Коротков. — В ночлежке чухломской могли сойтись и Буренков, и Белешин. Надо говорить с Буренковым.
Гладышев все смотрел на женщину. Иногда не нравился Короткову этот всегда спокойный мужик, бывший агроном. Вроде бы его ничем не тронешь, только бы ему по полям с грачами разгуливать.
— Что же, я тебе сейчас представлю мануфактурщиков гуртом? — сердито шепнул он. — Как в сказке. Не из сумки бумагу вынуть.
Гладышев погладил потертую сумку. Он вспомнил, наверное, те годы, когда был агрономом в пригородном хозяйстве и с этой сумкой бегал по полям.
— Сумка у меня отменная, — похвалил он. — Не милиция — сейчас бы, может, подсчитывал трудодни или бы хлеб веял. А скорее всего — на фронте был бы уже. Из агрономов сразу бы взяли, — с какой-то тоской проговорил он. — Слыхал, что немцы появились уже на канале Москва-реки. Оттуда же можно хвостать по Кремлю. Взорвут Кремль — паники будет много.
— Ты, главное, не запаникуй, — попросил его Коротков. — И хватит про фронт. Что у тебя тут нового? Как Буренков?
Гладышев склонился к нему:
— Буренков завел женщину. Судомойка с вокзального ресторана. Заваркина Римма Федоровна. Вот невдомек мне, — добавил он тоже шепотом, — с чего бы это, не здесь, за Волгой, а на вокзале завел любовь, где много всякого народа.
Коротков засмеялся нервно:
— Разве угадаешь, где она объявится — любовь.
— Если бы я только так думал. Но и Шитов такого же мнения.
— Это ты ему сообщил?
— Да, — сказал Гладышев, отворачиваясь, и негромко, с досадой: — Надо было его или дальше или прямо в контрразведку. Что, если он нечист?
— Что это вы перепугались с Шитовым вместе? Ну, женщина, а еще что? Еще что? — настойчиво спросил снова, угрюмо глядя на уполномоченного левого берега.
— Больше пока ничего, — ответил жестко Гладышев. — Но может быть...
Кто-то заглянул в каюту, крикнул:
— Порфирий Аниканович, водолаз прибыл.
Гладышев снял кепку, как перед выносом покойника:
— Ну что же, пойдем, Петр Гаврилович, — нам тоже придется помогать. Дело жуткое, а никуда не денешься.
В этот воскресный день Буренков сидел у печурки в своей кладовке и грел руки у огня. Он только что вернулся с субботника, организованного парткомом станции. Путейцы красили фермы моста в защитный цвет и копали пруды на случай пожара. Буренков рыл пруд. Сейчас, шевеля пальцами рук, он ощущал в них боль и ломоту. Но боль эта была приятна, и он даже улыбался. Он вспомнил канал. Вот так же вечером, бывало, ныли пальцы. Так ныли, что не спал по ночам.
Пришел мастер, связисты, монтер с «кошкой». Они несли с собой холод и ругань, все жались к печурке. И все говорили о войне, о том, что под Калинином уже бои, что из Москвы эвакуируется гражданское население, что в Африке англичане поперли немцев. Но эта Африка бог знает и где, и верно ли, что гонят. Пока вот составы с ранеными, ров на берегу, противотанковые «ежи» на дорогах и эти старые рабочие, у которых в депо или в вагонах припасены и бутылки с горючим, и винтовки, пусть учебные, с выпиленным патронником, но винтовки.
Буренков слушал, связывая метлы, потрепанные о шпалы и рельсы, и лишь изредка отвечал или вставлял свое слово.
К нему не приставали, зная молчаливость, зная, что может заорать вдруг. И он рад был этому и думал: ну-ка бы узнали, что он отсидел срок и что он даже награжден грамотой и значком ударника.
— Ты, Роман, хотел бы повоевать? — спросил мастер. — Пошел бы в атаку, кабы здоровый?
— На фронт хочется, в атаку нет, — ответил он резко. — В атаке чаще и убивают.
Его не осудили за такие слова, даже посмеялись; один же токарь из депо, зашедший по пути раскурить папиросу, сказал:
— Без атаки, брат, нет и наступления. А нет наступления, нет и победы. Так-то...
— А где оно у нас, наступление-то? — ответил, но как поперхнулся, вспомнив, что за такие слова могут его отправить в военный трибунал. Распространитель панических слухов. Нет уж... И он добавил веселее: — Ну, да скоро выдохнется немец. Не хватит патронов перестрелять Россию. Людей-то у нас вон сколько.