И потеплело лицо у токаря, да и другие тоже загудели одобрительно. Повеселели. «Ишь ты, — подумал Буренков, — как мало надо сейчас людям».
Оставшись один, он продолжал стягивать вицами и кусками проволоки метлы. Осторожно вошел кто-то. Скрипа даже не было. Поднял голову и увидел Ивана Ивановича с винтовкой за плечом. Он стоял над ним, вглядываясь в него, потирая глаза, упрекнул:
— Дыму у тебя...
— Дрова сырые, — ответил, оглядывая раздувшиеся и мокрые полы шинели, забрызганное дождем лицо, красную руку, сжимавшую приклад винтовки. Вот он присел на миг к печурке, сунул руку к огню и шепотом проговорил:
— Илью ищет милиция. Не знаешь почему, Роман?
Буренков пожал плечами, и в плечах прошла незаметная дрожь. Но сказал спокойно:
— Знать не знаю.
— А может, ты поговорил где-то, что мы едим колбасу и пьем спирт. Может, болтун?
— Нет, не говорил я.
Иван Иванович подержал приклад винтовки, точно раздумывал, снять ее с плеча или не надо.
— А будет милиция спрашивать — скажешь?
— Может, и скажу, — сразу же ответил. — Время военное. За чужую колбасу к стенке не хочу. Сам не пойду, а что знаю, то и скажу.
— Вот-вот и я так подумал.
Иван Иванович поднялся, сказал, перебросив винтовку из кулака в кулак:
— Кроме тебя, некому было доложить.
Буренков шагнул к Ивану Ивановичу, ожидая, что тот сейчас загонит штык ему в живот.
— Болтал бы — к тебе на кожевку пришла бы милиция.
— Это верно, — согласился Иван Иванович, — но ведь дело все равно темное. Отчего ко мне не пришли — это вопрос. А коль не говорил, так зайди на кожевку сегодня, часов в семь... Коль не говорил если, — повторил он, ныряя в низкую дверь, придерживая винтовку за плечом.
— Понял, — ответил. — Понял, — тупо добавил он, глядя уже в дверь, в пустоту перед собой, слыша удаляющиеся шаги Ивана Ивановича.
Так и стоял, пока не пришел снова Чурочкин, не закричал, не стал ругать кладовщика за то, что тот вчера не наготовил керосину под лампы и что фитили дымят.
— Фитили! — возразил ему, все еще видя перед собой тот граненый штык винтовки за плечом Ивана Ивановича. — Если они из гнилого тряпья, какие же это фитили и как они будут гореть! Надо получше готовить!
— Получше готовить! — разорался вдруг мастер, чикая ногами щепки. — Хоть такие есть. Иль не видишь, время какое?
— Что разорался-то?
И жухлое, посиневшее лицо мастера преобразилось, он закивал головой, попятился к двери. В дверях погрозил пальцем:
— Ты, Роман Яковлевич, не очень-то. В следующий раз фитили просуши да получше протирай керосином лампы.
— Ладно...
Он выругался вслед мастеру. Фитили сушить? В сушке ли дело? Если они как ветошь.
Немного погодя он отправился в кладовку к связистам. Там у косоглазого старика монтера выпросил несколько фитилей да банку авиационного бензина. Потолковал с ним про житье в деревне. Старик жил в деревне под городом и ездил туда каждый день.
Он вернулся в сторожку, снова стал ремонтировать инструмент. К вечеру поел в столовой и, покрутившись на площади у вокзала, пошел на кожевку. Он видел заранее в руке Ивана Ивановича пистолет, а то и автомат или штык винтовки. Он шел с каким-то странным чувством покорности, той покорности, которая бывает у арестанта, которого под конвоем ведут на допрос, или в карцер за провинность, или к тачкам на карельской земле. Он представлял ту комнату, запах жареной колбасы, шибающий дух разбавленного спирта. И красные лица Кореша, Ильи, Ивана Иваныча, Антоныча, суетящегося возле стола со сковородой, стаканами. И на всех лицах то выражение, которое он видел на лицах судей в Вологде, когда его судили за участие в банде Божокина, судили за Короткова, которому он вогнал в спину обломок ножа. Они будут смотреть, они будут говорить. Они будут говорить те слова, которые и он когда-то говорил тем, кто пытался уйти к честной жизни. Говорить с подмогой пистолета или автомата. Скорее всего, они набросят ему на шею петлю и вытащат в темноту, а потом кинут в ту черную, полную вони от протухших лошадиных шкур воду, стекающую с кожзавода. С камнем на шее. Мол, пусть лежит. Некому его искать. Коротков решит, что сбежал в какой-нибудь притон. Римка — что уехал в Уфу к сестре. А он будет лежать на дне этой кожевенной речки, покроется тоже льдом...
Но он продолжал идти упрямо, и не было страха. Раз урки сказали прийти, он, бывший урка, придет, прятаться не будет. Может, так и надо. Он один в этом мире. Даже Римка предпочла ему этого очкаря Леонида Алексеевича. Перед домом Антоныча подумал, что деньги надо было отдать ей для ребят. Купила бы им по порткам, и вспоминали бы его все втроем. Он даже усмехнулся, так с усмешкой и постучал в дверь.
Дверь открыл Антоныч, вглядывался долго.
— Не узнал, что ли?
— Не узнал. Кто такой, а?
— Ну-ну, — попытался он отжать его. — Где Иван Иваныч? Чай, наказывал мне быть здесь? Вот пришел... «Правилка»[8] ждет меня.
— Не знаю такого, — попытался закрыть дверь Антоныч, но Буренков зажал ногу в пороге:
— Да ты что? Может, ты и не Антоныч?
— Я-то Антоныч, а тебя не пущу. Не знаю тебя. Да и больше никого не знаю. Иди прочь, мужик.