— Да когда с чем. Выдали глюкозы, ландрин есть, тоже по казарменному пайку. А сейчас вот трески. Хотел было в город своей знакомой отнести.
Буренков опять присел на кровать и хотел спросить: зачем ты пришел, Гладышев? Ведь не так просто пришел.
— У меня дочка большая уже, а от этой глюкозы без ума. Отколет кусок и грызет. А я терпеть не могу, приторно очень. Как поем, так потом под ложечкой сосет. Ну, у меня ведь язва давнишняя. Заработал, когда от колхоза строили дорогу на Рыбинск. Был десятником. Приходилось самому с утра и до вечера вкалывать, жил где ни попадя. Бывало, у дороги так и уснешь в валежнике.
— Сам строил, — припомнил Буренков. — Знаю, каково это. Тоже едва ноги до барака дотащишь.
— Схватишь кусок. А то и напьешься из реки. Речки там родниковые. Может, и оттого. А может, и потому как нервов много убил.
— От нервов, — согласился опять Буренков. — И сейчас ноет?
— Бывает иногда, — ответил как-то охотно и вроде радостно Гладышев.
Он качнулся, вынул руки и протянул их к оранжевому пламени под пузатым чайником.
— Но привык. Говорят, пчелиным пометом хорошо. Меду со сливочным маслом натопить и есть с белым хлебом. Да где его теперь взять. Вот кончится война, как вышвырнем фрица, так и лечиться будем...
— Фрица не так легко вышвырнуть, — не удержался Буренков. — Вчера эшелон пришел на товарную, пробитый весь, как решето. Очередями поливал немец, живого места на вагонах нет.
— Ну, мы и пулей кончим немца, — спокойно ответил Гладышев. Но вдруг насупился: — Два вечера поздно приходишь. Где бываешь?
— А работаем долго. Спросите у нашего околоточного мастера, у Чурочкина. Теперь война, и все на товарной станции работают по десять да по двенадцать часов. И мне не уйти, потому как у меня весь инструмент.
— Не ночевал один раз.
«Всё сообщили, — подумал Буренков о соседках. — Ничего не держится за зубами».
— У Фадея Груздева ночевал, задержался, — признался он. — Заходил выпить стопочку по старой памяти. Знакомы с ним по Чухломе... Живет он у монастыря, над речкой. Можете узнать у него.
— Тебе по Чухломе и Белешин был знаком, — сказал тут Гладышев, трогая бока чайника ладонями, как грея их. — А теперь вы вместе сошлись.
— Это что за Белешин?
— Илья... Илья Андреевич Белешин. Пел он хорошо, плясал. В ночлежке вы встречались с ним.
— А-а, — протянул Буренков, настороженно глянув на оперуполномоченного. «Вот оно — ищут, значит, Муллу. За что только? За колбасу, за спирт? За бриллиант? Значит, в бегах Мулла, а след к нему, к Роману. Но почему к нему? Может, видели в кладовке?»
Он попытался улыбнуться, хотел сказать: нет, не знаю. Никогда не встречал такого. Мало ли тогда гнали этапников отовсюду. Но сказал другое:
— Илью-то я знаю одного по Чухломе. Фамилия только неизвестна. Мы под фамилиями под разными жили. Один мой напарник десять фамилий переменил.
— Ну, и что этот Илья?
— Он кондуктором работает, а где — не знаю. Заходил один раз в кладовку ко мне.
— А больше не встречались?
И опять мелькнула мысль: «Может, и на кожевке видели? А может, все знают из допроса? Может, Антоныч все доложил уже... Или Иван Иванович?»
— Не знаю, кого вы имеете в виду?
— Белешина, — уже нервно прикрикнул Гладышев. — Он здесь по фамилии Горожанкин Василий Николаевич. Под чужим документом, как выяснилось.
— Ну да, если это кондуктор, то был я у него. Пригласил посидеть. Дом — у кожевки. Антоныч там хозяин. Квартирант у него Иван Иваныч, стрелок из военной охраны на железной дороге. И еще один — Кореш. Этого я не знаю.
— Кореш, — разогнул спину Гладышев. — Не слыхали мы о таком.
Он глянул на Буренкова и улыбнулся. Улыбка была недобрая, и голос какой-то торжествующий.
— Какой ты, оказывается, правдивый. Можно теперь выкладывать о дружках, которые все исчезли куда-то. Вчера были наши у кожевки, но не нашли ни Ильи, ни Ивана Ивановича, ни Кореша. Один хозяин дома, который ничего не знает. И ты, конечно, не знаешь, куда они скрылись?
— Нет, не знаю, — выдавил мрачно Буренков. — Сказал же я. После канала не врал милиции.
— Пока ладно.
— Правда, гражданин оперуполномоченный. А откуда мне знать, коль посидел да ушел.
— Здесь на этой стороне грабят квартиры.
— Я не слыхал. Никто не говорил об этом. Даже мои соседки-бабки, которые везде выслушивают.
Гладышев оборвал его:
— Конечно, откуда знать. По радио, что ли, извещать вместе со сводкой. Но это те, твои дружки, а может, вместе с тобой...
— Может, и они, но не со мной, — хмуро отозвался, следя за пламенем керосинки, втягивая носом горечь сгоревшего керосина.
— Это выясним, — пообещал Гладышев.
Буренков ничего не ответил, он снял чайник, поставил его на стол. Достал два стакана из стола, посыпал немного чаю из пакетика в чайник, сказал угрюмо:
— Мне нельзя молчать, я это понимаю.
— Хорошо, что понимаешь.
Гладышев качнулся, точно собрался встать, но все сидел и смотрел внимательно, как раскалывает Буренков глюкозу на кусочки, как наливает слабо заваренный чай в стаканы.
— Чай еще есть. А откуда?