— От сестры, — пояснил. — Нашел в шкафу под днищем ящика пакетик с остатками. Вот и завариваю по крошке. Сам хозяин. Хочу — побольше положу, а то и поменьше. Из Гжатска в эшелоне ехал, — вспомнил он, ставя к локтю Гладышева стакан, — так там жены начальников, похоже, смывались из Латвии. Такие белокожие да глазастые, все по утрам кофий делили. Все спорили, а то и вцепятся, как кошки. Хватили шилом патоки...
— Неужели из-за кофе?
— Всего было, — ответил Буренков, отхлебнув из стакана.
— А тебя что, радовало это? — угрюмо, но вежливо спросил Гладышев.
— Не радовало, жалел. А иногда вдруг вспоминал свою жизнь под звон ключей...
— Они ведь агентов не пыряли ножом.
Буренков зло сверкнул глазами, откинулся, а Гладышев все не вставал, точно сидел и ждал здесь кого-то.
— Они по вине врага такой жизни хватили. Ты — по своей.
— Моя жизнь — это моя жизнь. И стал я таким тоже по чужой вине.
Гладышев пронзительно глянул на него и обернулся резко к окну. Там шелестел ветер. Но вот сквозь ветер послышалось шарканье по карнизу. Буренков насторожился и даже подался в сторону, как ожидая выстрела из окна. Все сегодняшнее вспомнилось вдруг с такой отчетливостью, что он вздрогнул. Может, это они, Иван Иваныч, Илья с Корешом. И Гладышев пришел, конечно, не случайно. Он тоже почуял, что кто-то может прийти. Сбежал Мулла, может прийти к Роману.
В стекло окна постучали, послышалось приглушенно:
— Ромка, выдь-ка...
Буренков шатнулся в сторону, невольно с каким-то отчаянием глянул на Гладышева. Тот приложил палец к губам.
— Сиди тихо, — шепнул и выхватил из кармана наган. — И чтоб ни звука, понял!
— Нет, — сказал твердо Буренков. — Я выйду. Если это мои дружки, как вы говорите, они могут быть со шпалерами. Вас пристрелят, а я отвечай за все. Выйду и узнаю, что им надо.
Гладышев вскинул голову, смотрел на Буренкова, а сам все слушал.
— Ладно, — согласился он. — Ты выйди и узнай все.
Буренков надел ватник, кепку — вышел в коридор. Здесь постоял немного, услышал шаги в кухне. Гладышев шел следом. Тогда Буренков вышел на крыльцо, и тут же из-за угла вывернула темная фигура, подошла ближе и остановилась.
— Не ждал?
— Здоров, Мулла, — сказал Буренков, заметив на Илье шапку-ушанку с длинными вязками.
— Идем с нами, Роман, — как приказал Илья. — Половить рыбки хочется. Есть динамит, а обращаться не умеем. А ты ведь подрывник.
— Подрывник. Но я не пойду с тобой, Мулла.
И, увидев, как Илья глубже запустил руку в карман, предупредил:
— В доме «борзой»[10]. За спиной моей.
Илья отступил, вот он рыскнул назад за угол, и тогда дверь на крыльцо распахнулась, выскочил Гладышев.
— Стой! — заорал он на бегу. — Стой!
Буренков привалился к двери. Размахивая наганом, Гладышев пробежал мимо.
— Стой! — снова закричал он уже за углом. — Стой, тебе говорят!
Грянуло два выстрела, и все стихло.
Буренков вернулся в комнату. Сел на кровать и оцепенел. Он слышал, как ходили в кухне старухи, скреблись мышами у его двери. Керосинка все горела, и пламя оранжевое трепетало, качалось в дуновении ветра. Послышались шаги, влетел Гладышев с наганом в руке, облепленный грязью, дышащий тяжело, с озлобленными глазами, так что Буренков встал без команды.
Гладышев закричал, вытянув наган:
— Руки! Руки вверх!
Когда Буренков поднял руки, он обыскал его, не сводя нагана с головы. Только после этого сунул наган в карман и сказал хриплым голосом:
— Я с самого начала чуял, что ты неспроста здесь. Чай будешь допивать завтра в горотделе. Ничего не попишешь. Идем!
— Треску бы отдать соседкам, — попросил Буренков, глядя на хвосты рыб, свисающие со столика. — А то пропадут, крысы здесь водятся.
— Хорошо, — пообещал Гладышев. — Это будет сделано.
Он взял со стола рыбу, сам потушил огонь керосинки, закрыл дверь на ключ, а ключ положил в карман. Потом постучал в дверь Калерии Петровны, отдал ей треску, что-то сказав негромко, а выйдя, толкнул в спину легко Буренкова.
— Я ничего не знаю, гражданин оперуполномоченный, — печально проговорил Буренков. — Мне нельзя темнить...
Он хромал впереди темной улицей и чувствовал смертельную усталость и тоску, ту самую тоску, которую уже испытал однажды в Вологде, где услышал высший приговор себе. И ему захотелось даже заплакать, как когда-то в детстве в конфетной мастерской от побоев хозяина или там в Москве, когда был впервые арестован...
Всю дорогу — на том берегу, на барже, возле крестьянских подвод, в городе — Гладышев ни о чем не спрашивал, только все курил — нервно, жадно, с кашлем. В горотделе милиции, оставив арестованного в дежурке, ушел куда-то.
Вернулся вскоре и велел идти вперед по коридору. Остановился возле двери с надписью: «Начальник оперативной части» — и стукнул в нее согнутым пальцем. Не дожидаясь ответа, толкнул дверь. В узком, слабо освещенном настольной лампой кабинете сидели трое: прямо, за столом, крупный мужчина в синем кителе, с тяжелыми плечами; сбоку, у окна, — высокий парень в очках и плаще, с сумкой через плечо и возле дверей — Коротков. Этой встречи Буренков больше всего боялся. Он уставился в пол, держа руки за спиной.