— Садись, — сказал человек в кителе, похоже, начальник.
Буренков шагнул к стулу, сел неловко, попытался было закинуть ногу на ногу, но не смог. Ногу сковало вдруг, как колючей проволокой, он тихо охнул и потер колено.
— Он не знает, куда девалась банда, — сказал Гладышев, присаживаясь сбоку. — Хотя к нему заходят, вызывают. Он встречается с ними у кожевки и не знает их.
— Да, я не знаю.
— Встречал их раньше? — спросил в очках.
— Только Илью. И то так, по соседству, на нарах лежали в ночлежке в Чухломе, выпивали вместе.
— Не скажешь, — проговорил опять в синем кителе, — пойдешь под трибунал. А там дело недолгое.
— Это я знаю, — устало сказал Буренков. — Скрывать мне нечего. Я не имею дел с Ильей. Я не знал об их делах. Я думал, что он «завязал». Он же кондуктором.
— А может быть, они диверсанты и ждут момента, чтобы в спины красноармейцам стрелять, — сказал снова в очках.
— Может, и так. Но я ничего об этом не слыхал от них. Да и был с ними всего ничего. Мне нельзя долго сидеть по вечерам, комендантский час...
— Почему приехал сюда в город? Знал, что Белешин здесь? — спросил в кителе.
Буренков потер затекшие руки:
— Зря вы меня принялись перекрестным стегать. Все, что знаю, я сказал...
— Так, — сказал в кителе. — Напиши нам все, что ты знаешь об этих людях.
— Это можно.
Тогда в кителе велел пересесть ближе к лампе, положил на стол лист бумаги, ручку:
— Пиши!
Буренков быстро написал показание. За это время, пока он писал, в кабинет приходили сотрудники горотдела, они оглядывали его, и он чувствовал себя зверем в зоопарке. В очках ушел, незаметно исчез и Коротков. Он даже слова не сказал и ни о чем не спрашивал. Кончив писать, Буренков отложил показание, и начальник оперчасти, взяв лист, прочел его быстро. Спросил:
— Больше ничего не можешь добавить?
Буренков не ответил. Он сцепил пальцы на коленях и закрыл глаза. Он задыхался в тяжелом табачном дыму кабинета, и хотелось пить. Но не осмелился попросить, только облизывал губы и сглатывал слюну — слюна больно обжигала горло. Он не слышал, как вошел какой-то человек в шинели и велел встать. Его снова повели по коридору, от стен которого тянуло сыростью и кислым запахом овчины. Они спустились в подвал, широкий и освещенный тусклой лампочкой. Здесь, в тесной камере, на нарах лежали трое пареньков. Они встали при появлении новичка. Дверь защелкнулась за ним, и, кажется, впервые за сегодняшний вечер, мог вздохнуть с облегчением и впервые обо всем подумать. Прошел к нарам, сел, видя на себе взгляды ребят. Трое, и все в одинаковых серых пиджаках, в солдатских ботинках, и все трое с серыми, как пиджаки, лицами.
— За что здесь?
Один из них — белобрысый и длинный — ответил:
— Военное белье стырили из вагона. Кителя, гимнастерки, простыни.
— Продавали, что ли?
— Продавали, — ответил уже другой, косой на левый глаз. — На том и завалились. На толкучке всех троих замела милиция.
Буренков лег на нары, спиной на холодные доски. Взгляд упал на узенькое окошечко; там, где-то высоко в небе, плыли тучи и поблескивало, — наверно, луна. У ребят проще. Хотел бы он на их место. Им дадут по году отсидки в колонии, и они снова станут вольными.
— А ты, дядя, за что? — потолкал его белобрысый.
— Скандал устроил в квартире.
— Ага, — засмеялся косой на левый глаз. — Хулиганство. Я уже попадал сюда за хулиганство. В саду железнодорожников в прошлом году у пьяного брали деньги, а он заерзал. Ну, набили... Поймали и сюда. Привод записали.
— А ты просись на войну, — тихо посоветовал третий, маленький и толстый, с румяными щеками, вроде как случайный здесь посетитель. — Они берут. На войну много надо.
— Много надо, — согласился Буренков, устраиваясь с краю. — Так я посплю, ребята.
— Валяй, валяй, — ответил белобрысый, видно, главный. — В тюрьме не больно поспишь, как загонят в камеру, где десять человек.
— Бывал, что ли?
— Не раз, — усмехнулся тот, кривя рот, сплевывая себе под ноги. Он оглянулся на «глазок», вытянул из штанов карты.
— Видал, — похвастался, — пронес. Обыскивали, а не нашли. Теперь есть чем заняться.
Буренков спросил:
— Значит, и другое можно пронести?
— Пронести трудно. Шарят здорово, нет ли пилки. А тут торопились, постукали только по карману.
Буренков подумал: «Торопятся. Война потому что, немец прет, и где там шарить по карманам у пацанов». Он перевернулся на бок, сказал:
— Валяйте, играйте.
И быстро заснул. Проснулся уже на утре, толкал выводной:
— Буренков!
— Он самый, — поднялся. — Что, уже понадобился?
— Не разговаривай! На допрос!
Буренков накинул ватник, оглядел ребят, они сидели на нарах с желтыми и еще более вытянутыми лицами. Смотрели на него. Третий, тихий, сказал вслед:
— Просись на войну, да и все. Героем, может, станешь.
Выводной оглянулся на него, погрозил. В коридоре буркнул:
— На войну тоже не так-то просто попасть. Заслуги надо иметь... Не уголовники же будут побеждать врага.
— Меня, что ли, имеешь под глазом? — спросил Буренков злобно. — Прежде бы в гальюн свел да помыть рожу.
— После зайдешь.
Он привел его уже в другой кабинет, где за столом, покуривая папиросу, нахохлившись, сидел Коротков.