Он рассказывал, а я, записывая в блокнот, ясно видел и Трапезунд, и порт, и румынский пароход «Констанца», который восставшие солдаты взяли штурмом и на котором двинулись через море в Туапсе. Здесь, тоже штурмом, они берут вагоны и через всю запылавшую уже пламенем гражданской войны Россию — на север, в свои родные места.
В Ростове, возле вокзала, стоял зимней ночью восемнадцатого года на посту первый милиционер Костя Орловский. С винтовкой, с драгунской шашкой, с наганом в кобуре с красным шнуром. Первый милиционер в морозной ночи, вглядывающийся пристально в проходящие редко поезда, в редких прохожих, слушал вой ветра, напоминающий ему вой ветра метелей кавказских зимних гор...
А потом — Ярославский губрозыск. Работал инспектором центрального района, самого неблагополучного по преступности в области. Вот эта самая ночлежка «Гоп», эти преступники-налетчики, «форточники», карманники, «домушники», громилы...
Перебирая тогда в архиве документы, в делах ярославского уголовного розыска сколько встретил я протоколов, написанных Константином Ивановичем Орловским, на преступников, взятых за грабеж, воровство, насилие, кражи, хулиганство.
Когда врачи запретили ему вести оперативную работу, он уехал преподавать во Владимирскую школу милиции. Но проработал там только год и вернулся снова в Ярославль. И снова пришел в уголовный розыск инспектором. В дальнейшем он сотрудник Управления милиции Горьковской области, потом начальник уголовного розыска Управления милиции Кировской области, а в годы войны судьба забрасывает его снова на Кавказ, почти в те места, где он еще пареньком, в длиннополой шинели с винтовкой наперевес, бежал на турецкие укрепления.
Я смотрел на фотографии семейного альбома, фотографии послевоенных лет, когда Орловский стал начальником уголовного розыска Ивановской области. Все такой же в манере прятать руки в карманы, смотреть прямо перед собой с пристальностью ищущего человека, все с теми же жестко сомкнутыми губами и строгостью в глазах.
В Ивановском управлении милиции в курительной комнате, в начале пятидесятых годов, его снова валит на пол сердечный приступ, и тут же второй инфаркт. Теперь уже дороги назад нет. Только отдых. Он уезжает в Ростов, свой родной город, где я и нахожу его.
— Только обо мне не пиши, — попросил он меня сначала. Потом улыбнулся после моих убеждений: — Ну разве что скромно, так, в общих чертах. Лучше о моих товарищах. Мы все сообща делали одно общее дело, и потому писать надо обо всех нас: о тех, кто жив, и кого уже нет, и о тех, кто погиб за наше дело на заре зарождения советской милиции.
Потом вскоре он прислал мне список погибших в те годы его сослуживцев с просьбой опубликовать. Каюсь, список пролежал в столе вот уже почти пятнадцать лет. Я рад, что могу сейчас выполнить его просьбу. Вот этот список почти в том виде, как он был прислан.