Звук шагов приглушал ковер, едва истертый по центру, но еще совсем не старый. Мебель была добротной, массивной, покрытой лаком. Полки заслоняли стеклянные дверцы, за которыми рядами были уложены картонные папки с указателями в виде букв и цифр. Стол хозяйки кабинета, обитый зеленым сукном, расположился напротив входа. На нем стояла лампа с атласным абажуром, канцелярский набор из полупрозрачного камня. На стене висел портрет Императора и Искупителя. Последний странным образом перекликался с ликом правителя. Чуть ниже виднелись рамки со снимками храмов и настоятельниц прошлого, о чем свидетельствовали надписи под каждой фотографией.
В углу топорщился лаптастый цветок с пятнистыми листьями. Рядом на небольшом столике высился аквариум, в котором лениво покачивали плавниками длиннохвостые золотистые рыбы.
Два кресла были обтянуты бархатом, а диван был прикрыт клетчатым пледом. Поверх него лежал здоровенный полосатый кот. При моем появлении он приподнял морду, приоткрыл один янтарный глаз и окатил меня презрением, на которое был способен только представитель кошачьего племени. Затем отвернулся и глубоко вздохнул.
Иоанна строго нахмурилась, потом сняла очки, растерла переносицу ребром ладони. Я отметил, что на ее ногтях был сдержанный, но вполне профессиональный розовый маникюр. Также на ее запястье звякнули браслеты из желтого металла. На указательном пальце оказался крупный перстень с красным камнем. Настоятельницам не запрещалось носить украшения, но я впервые видел на матушке подобное.
— Добрый вечер, — начал я. — Простите, что так поздно.
— Ничего, — ответила женщина, и ее голос, как мне показалось, прозвучал устало. — Проходите, Павел Филиппович. Присаживайтесь.
Она махнула ладонью в сторону свободного кресла, и я пересек кабинет. Женщина не была старой. Стройная, невысокая, с серыми глазами и острыми чертами лица, она была облачена в белую рясу, подпоясанную шелковым шнуром. Ее волосы были собраны в свободный узел на затылке, вокруг лба была обернута лента, по краю которой были вышиты знаки Искупителя.
— Я уже наслышана, что произошло, — начала Иоанна, как только я сел. — И не верю, что Илья мог так поступить. Я помню его еще мальчишкой. Он был честным, смелым и никогда бы не совершил подлость. Наше заведение имеет безупречную репутацию, и за всю историю существования приюта, ни один из выпускников-дружинников не нарушил данную клятву крови. Даже во времена смуты, когда в Империи гулял ветер анархии, и многие из тех, кто еще вчера был дружинником, стали бандитами, наши выпускники были верны долгу и клятве. Илья стоял насмерть, защищая честь семьи Шереметьевых. А тут…
— Я тоже думаю, что мастер Литвинов невиновен, — заверил я женщину. — Поэтому я и взялся за его дело. Все его друзья были в основном из ребят, с которыми он рос в приюте.
— Ну, наше заведение закрытого типа, — ответила Иоанна. — Поэтому все знакомства в основном начинаются в этих стенах.
Я кивнул, понимая, к чему подводит Иоанна. Обычно в приютах военизированного типа создают что-то вроде братства. По типу студенческих братств, которые организовывают аристократы. И боец, который дает клятву крови и семье, дослужившись до десятника старается рекомендовать людей из своего круга.
— Скажите, а среди друзей Ильи были особенно ему близкие? — уточнил я.
Иоанна ненадолго задумалась. Поднялась на ноги и прошлась к окну. Сдвинула штору, чтобы выглянуть наружу.
— У меня хорошая память, Павел Филиппович. Дети уходят, время идет, а я порой закрывая глаза вспоминаю их попытки спрятать сбитые колени.
— Их наказывали за это?
— Никто не любил попадать к лекарю, который обязательно старался выяснить, где они упали и кто в этом виноват.
— Понимаю, — для приличия ответил я.
Женщина бросила на меня короткий взгляд и вновь отвернулась.
— У нас не приняты наказания. Мы не порем детей розгами, не запираем в темных подвалах. Мы воспитываем в них достоинство и уважение к себе и друг другу. Но если кто провинился, то ему надлежит отправиться в часовню и молиться. Илья часто туда ходил. И не потому, что совершал проступки, а из-за того, что брал на себя чужие.
— Он так любил молиться?
— У него получалось сидеть на лавочке, свернув руки на груди и при этом спать. А со стороны казалось, что он бодрствует. Я частенько замечала это, но не будила мальчишку.
— Вы добрый человек, — отчего-то смущенно произнес я.
— Мне казалось, что если отрок спит перед образом Искупителя, то совесть его совершенно точно чиста. Да и от молитвы мало проку, если тот кто молится не выспался или голоден.
— Хорошая мысль.
— В этом доме много детей. Их воспитывают воинами. А мне остается обеспечивать их едой, постелью и крышей. И еще я надеюсь, что судьба будет к ним добра. Дружбу между воспитанниками мы поощряем. И у Ильи были друзья.
— А не было ли среди них природника?
