Я остановил свой выбор на одном из этих певцов, проникшись к нему доверием, вероятно, оттого, что оба мы служили одному и тому же божеству. Он был молод, но уже прославлен, его песнь о заточенном в темницу Ричарде Львиное Сердце положительно была лучше всего, что мне довелось слышать. Привел его к нам владелец Монтрей-ле-Виконта, брат магистра Д'Обюссона.
Едва певец запел, как мне пришел на память наш Хайдар, поэт-селянин. Сразу было видно, что этот юноша рожден не среди знати, даже не среди приближенных, – у него не было благородных манер, но в песне его было нечто подлинное: вдохновение. Неловкий, смущенный, пока его представляли нам, Ренье (так звали певца), стоило ему запеть, не только избавился от смущения, а словно забыл обо всем. Я видел, что он не замечает нас, весь отдавшись своему творению, и чувствовал, как он совершенствует его во время пения, и эти маленькие, неожиданные находки – слова, новые образы – возносят его еще выше над миром, который был ему чужд.
Я смотрел на Ренье – уже не слушал, а только смотрел, погрузившись в горестные воспоминания: некогда, до того как Джем открыл меня, я тоже так пел. Некогда я впервые запел так перед Джемом, чем и заставил его предпочесть меня всем когда-либо слышанным певцам. И это предпочтение – назовите его любовью, если угодно. – убило во мне певца. Я понял это в тот час, когда слушал Ренье. Моя мысль и душа уже не могли воспарить, долгие годы не испытывал я того великого мукой и блаженством мгновения, того напряжения и легкости одновременно, которые и есть вдохновение. Я был прикован к земле, ибо на земле жил и страдал человек, любимый мной. Я был его собственностью.
Да, я смотрел на Ренье и видел, как он завладевает нашими тупицами из Дофине. «Искусство не нужно понимать, – размышлял я, – лишь немногие поднимаются до него. Но искренность воспринимается каким-то неназванным чувством, и, если ты сумеешь его затронуть, ты победил!»
И вообразите, до чего я дошел – я, поэт Саади: когда Ренье кончил петь и удалился, я последовал за ним, но не заговорил на общем для нас обоих языке, не излил свою боль оттого, что поэт во мне умер, а с пошлостью, присущей тому, в кого я превратился – незадачливого политика, – сразу же попытался пробудить в нем сострадание к Джему.
– Своей песней, Ренье, вы вызвали у меня слезы, – пошло сказал я, и поэт во мне действительно рыдал от стыда.
Певец взглянул на меня, прикидывая, чего я стою.
– Я рад, – сказал он. – Очень рад, что вызвал у вас слезы.
Это не смутило государственного мужа, каким я стал.
– Возможно, у вас (насколько я понял, ваше вдохновение ищет героических узников) сложена песня и о Джеме. Отчего вы не исполните ее перед нами?
– Оттого, что у меня нет такой песни. Вероятно, я первый трубадур, певший перед Джемом не о Джеме. Знаете, – вы ведь Саади, не так ли? – я считаю, что поэт должен избегать близости с тем, кого он воспевает. Так для него лучше.
Разговаривая, мы пересекли двор. Ренье шел, чтобы получить свой ужин вместе с псарями и сокольничими. А я сопровождал его, что было совсем недостойно для первого вельможи при особе почти султанского звания.
Ренье заметил мою оплошность. Он остановился перед дверью в поварню и некоторое время пристально смотрел на меня.
– Я знаю! – внезапно сказал он, снизив голос, чтобы никто, кроме меня, не слышал. – Знаю о том, сколько пролито вами слез и какие песни нужны вам. Сдается мне, что я знаю гораздо больше, чем вы, Саади. Потому что я – на воле. Вся Европа сейчас, судит и рядит о свободе или заточении Джема. Но они потолкуют и забудут, как было с Ричардом Львиное Сердце, так ведь?
Я сообразил: Ренье не ждет, пока я догоню его, он сам бежит мне навстречу. Я призвал на помощь всю свою отвагу – упустить такой случай было нельзя.
– Зачем же ждать, пока забудут, Ренье?
– Ого-о! – протянул он и засмеялся. – А если я подкуплен братьями?
– Нет! – отчаянно возразил я (подобный разговор грозил мне смертью). – Ты не стал бы петь перед Джемом песню о Львином Сердце и не спел бы ее так…
Разумеется, я пес вздор. Но именно в эту минуту улыбка сбежала с лица Ренье.
– Я согласен, господин. Завтра я буду приветствовать пробуждение султана Джема песнями Эльзаса. Я мог бы петь ему и во время охоты, у меня много хороших охотничьих песен.
Иначе говоря, на другой день во время охоты я и Ренье поговорили по-мужски. Не думайте, что этот певец был заговорщиком, что его кто-то подослал. Он просто любил маленького герцога – Карла любили все трубадуры Франции – и хотел обрадовать его. Кроме того, я подозревал, что Ренье испытывает ненависть к братьям, она сквозила в его словах. Так никогда я и не узнал, имелась ли на то иная причина, помимо извечной вражды между поэтами и монахами.
Так или иначе, Ренье пообещал, что у маленького мостика в лесу нас будут ожидать две лошади и по узлу с одеждой, и указал в самых общих чертах, в каком направлении надо двигаться.
