– Шуток не понимаешь, – сказал он. – А коль не понимаешь, так слушай: в Буалами, говорят, есть подземный ход к реке, она внизу, в овраге. Ход этот потайной, в былые времена им пользовались при вражеских осадах. Саади сказал, что один слуга, очень полюбивший султана (это Саади так говорит, а дело, наверно, не в любви, а в деньгах), им этот ход показал. Но они с султаном не решались, говорит, через тот ход выбираться, потому, говорит, что несколько раз пробовали бежать и каждый раз срывалось. Не было никого, кто бы ожидал их и переправил дальше. И порешили оба эти турка, что без помощи извне им не выбраться. Потому он мне руки и целовал – давно, говорит, дожидаемся, когда кто-нибудь приедет к султану. Саади объяснил, куда этот подземный ход выходит; десятого февраля посреди ночи мы с нашими людьми должны быть там.
– Куда же он выходит? – прижал я его к стене, чтоб не юлил.
– Ну, это уж тебе ни к чему знать. Там ведь я буду, не ты, верно? Если взяла охота поездить, чего ж ты сам не прокатился в Буалами?
Я только вздохнул. Джованни был на двенадцать лет моложе меня, а ростом выше на целую голову. Не годился я ни для драки, ни для похищений султанов в зимнюю пору. «Ладно, – утешал я себя, – у него в руках султан, у меня – денежки. Как-нибудь сторгуемся».
На другое утро я повел своего жеребца – за повод вел, потому что из-за ветра боялся сверзиться, – и двинул в Феррару, размышляя о том, как много потеряют некоторые люди, если на меня по дороге нападут разбойники – настоящие, не такие, как герцог или Джованни. Но обошлось, никто на меня не напал. Я миновал Касис, Чиотту и Ниццу – за три года до того, вспомнилось мне, именно здесь разыгрывались великие торжества по случаю прибытия того турка. Потом расстался с морем и в три дня добрался до Феррары.
В этот раз мне очень долго пришлось дожидаться в прихожей герцога. Ввели меня к нему лишь под вечер, так что беседа шла при свечах. Герцог Эркуле был в толстом халате, отчего казался в ширину таким же огромным, что и в высоту. Как и в прошлый раз, он метался по комнате, точно дикий зверь.
– Ха! Синьор Батиста?! – расхохотался герцог, увидев меня. – Как дела, синьор?
– Осмелюсь доложить, прекрасно. Все готово, ваше высочество. Мы просим у короля Матиаша – сверх тех денег, о которых договорено, – четыре смены лошадей, по три лошади в каждой.
– Почему по три?
– Для обоих турок и для моего человека.
– А зачем четыре смены?
– Мы рассчитали путь от Буалами до Феррары.
– На какой же день?
– На десятое февраля, с вашего позволения. Если я удостоверюсь, что уговоренная сумма уже в банке.
– Знаете ли, синьор Батиста, – заговорил герцог после того, как убедился, что я не вру. – Возникло небольшое затруднение. Король Матиаш отказывается оплачивать столь дорогостоящий побег. Он считает, что дело это не до конца верное, и он прав.
– Получит султана, если заплатит деньги, – ощетинился я. – Никто у него не просит денег вперед.
– Да, я это и сказал Цезарю Валентину. Но остается вопрос о цене.
– Кто торгуется, ваше высочество, – король Матиаш или кто другой? – вскипел я. (Наш брат может и без церемоний: это мы нужны важным господам, а не они нам.) – Уж больно через много рук проходит это дело, больно много примазалось посредников.
– Торговался король Матиаш, синьор, и никто другой, – с ехидством ввернул герцог; любил поизмываться над людьми, вечная ему память. – Кабы только торговался, вы бы ему свечу во здравие поставили. Король Матиаш просто-напросто отказался.
– Что?! – Я не верил своим ушам. – Столько трудов положили, жизнью своей рисковали. Ну, этот, Джованни-то…
– Вот так. Отказался. Он рассчитывал, что все дело обойдется ему тысяч в десять.
– Пускай сам похищает султана за десять тысяч! – а не помнил себя. И вдруг меня словно огнем опалило: – Когда вы узнали об этом, ваше высочество?
– В октябре. В середине октября примерно. Почему вы спрашиваете, синьор?
– Потому что вы могли каким-то образом известить рас, ваше высочество.
– Не догадался. И потом я был уверен, что вы прибудете сами.
Не помню, как я вышел из герцогского дворца. Увидел, что держу в руке небольшой кошелек, и вспомнил, что Эркуле на прощание сказал: «За молчание». Не за молчание это было, можете мне поверить! Просто герцог предвидел, что мы можем опять ему понадобиться, и не хотел расставаться по-плохому – известно, что наш брат злопамятен.
Чуть не плача шагал я по темным улочкам Феррары. Мне даже стало жалко Джованни, который в мечтах уже видел себя богатым и знатным, которому целовал руку некий Саади; а больше всего разбирала меня жалость к самому себе: я же рассчитывал обзавестись собственными судами, чтобы уплыть из уголовного мира Генуи и Марселя.
Не было ли мне жаль султана Джема? Нет, не было.
