Второй гость был Пьетро Великомученик из Мантуи, давнишний мой знакомец. Прозвали его так потому, что за один крупный грабеж он провисел двое суток на колесе, резали его, жгли, шкуру сдирали (ясно, не всю), а он очухался, и тогда его взяли да помиловали. Так вот Великомученик явился от имени Карла Савойского. «Видать, Карл тоже не прост, – подумал я. – Иначе разве доверился бы он Великомученику, который собственную мать продаст и спит с родною сестрой?» Знаете, хоть нас всех, скопом, считают мерзавцами, но и среди нас есть порядочные, а есть мразь.
Великомученик долго расспрашивал, как обстоит дело, потому, мол, маленький герцог не спит и не ест от тоски по своему обожаемому дружку и не успокоится, пока не увидит его на воле. Но, заметил я, больно уж Пьетро до тонкости выпытывает, как, когда да где, так что взяло меня сомнение, не задумал ли он чего: к примеру, самому устроить султану побег да спрятать его, чтобы сбыть подороже. Потому постарался я поскорей спровадить его. Он все-таки выудил у меня два дуката – денег, говорит, нету на обратную дорогу в Савойю.
Я уже начал опасаться, что Джованни попал в западню и потребуется искать нового напарника, но тут – уже декабрь был на исходе – он вернулся. В эту пору года в Марселе чистое свинство: мистраль не дует, а просто убивает наповал, и порт целыми днями пустует – люди забиваются в подвалы, чтобы не свихнуться от воя ветра. Я тоже сидел так в затишке и вдруг слышу голос Джованни. Обрадовался я ему несказанно, а то мне уж начало мерещиться, что не вытанцуется наше дело.
Джованни было не узнать. В шубе из волчьего меха, а прочее – я в этом толк знаю – из фландрской шерсти. Отрастил длинную бороду, на руках перчатки и даже перстень.
– Ого! – сказал я, после того как мы обменялись приветствиями. – На широкую ногу живешь! Прожираешь на корню венгерские денежки?
– Не, – отвечает. – Денежки султана Джема.
– Неужто сумел с. ним переговорить?
– Это была бы глупость. – (Я заметил, что Джованни ужасно важничает, голытьба несчастная!) – Я говорил с Саади. Полюбуйся! – Он протянул мне руку. – Эту Руку целовал Саади, первый вельможа султана Джема.
– О чем же вы уговорились?
– Дай сначала хоть перекусить, любезный мой сотоварищ! – осадил меня Джованни, снимая шубу. – Сначала накорми, напои, а уж тогда…
Я обрадовался. Джованни мог корчить из себя хоть купца, хоть князя, но я знал: стоит ему напиться, как он распустит язык и выложит всю подноготную. Сели мы за стол, Джованни и говорит:
– Ну, – говорит, – Батиста, кончили мы бедовать! Купишь ты, Батиста, не один корабль, а пять, а я, может статься, и целых двадцать куплю! И вернемся мы в Геную разодетые как картинка, генуэзцы подохнут от зависти!
– Ну, ну! – сказал я. – Не так шибко!
– Чего «не так»? – возражает Джованни. – Все уже готово. Как я пробрался в Буалами (султана недавно перевезли туда) – о том не расскажешь. В Буалами я сошел за книгоношу, и трое братьев во все глаза глядели, какие книги я вынимаю из ящика. Ну, в первый день ничего мне сделать не удалось, но я притворился, будто у меня корчи, и заночевал в селении. Потом подкупил одного паренька, чтобы устроил мне встречу с Саади, – он при султане единственный турок. Саади пришел в селение вроде за какими-то целебными травами, мы встретились, и я пересказал ему все, о чем мы тут говорили. И про венгерского короля, и про Карла. Сказал, что тридцать верных людей поклялись на кресте вызволить султана из заточения. Саади кинулся руки мне целовать – видать, у них обычай такой, – а я велел ему спросить у своего хозяина, когда и где. Саади ответил, что второй раз ему вряд ли удастся незаметно выйти из крепости и потому лучше уговориться сразу. Мы и уговорились. На другой день мне полегчало, и я двинулся в обратный путь. Вот оно как, Батиста.
От меня не ускользнуло, что Джованни утаил самое важное: о чем они уговорились. Возможно, он хотел оттеснить меня, выслужиться перед герцогом Эркуле, место мое занять.
– О чем же вы уговорились? – спросил я.
И понял, что Джованни вовсе не так уж захмелел. Он подморгнул мне и, как хозяин, положил руку на плечо:
– Много будешь знать, скоро состаришься, Батиста. Придет срок – узнаешь!
Я скинул его руку со своего плеча. Голытьба! Христарадник! Я ему хлеба дал, а он передо мной нос задирать!
– Ты, братец, помни, – обрезал я его, – что деньги внесены на мое имя. Никто сроду не слыхивал о каком-то там Джованни.
До него наконец дошло.
