Вокруг него молва и сказанье создали настоящий ореол славы прекрасного мальчика, а верные чары лунной ночи подкрепляли отрадный его жребий. Какая только хвала не воздавалась по прошествии трёх тысяч лет его внешности в песнях и легендах! Лицо Милька не могло посрамить красоту солнца. Он должен был прятать под покрывалом щёки и лоб, чтобы сердца людей не сожгли землю, воспылав любовью к семени Эшмуна и, что те, кому случалось увидеть его без покрывала, погружались в созерцание и уже не узнавали этого мальчика. Предание утверждало, что половина всей имеющейся на свете красоты досталась этому мальчику, а уж другая половина разделена между богинями. Чтобы понять это, нужно, прежде всего, учесть древний вкус мировоззрения, стать на эту эстетическую точку зрения. Тем более что эта точка зрения являлась определяющей, с которой Мильк действительно казался настолько прекрасным, что с первого взгляда неизбежно принимался за Бога. Скажем, что лицо юноши, сидевшего у ног Ханны и глядевшего на Величество Аштарет, было действительно приятно. Ноздри его короткого и прямого носа были широковаты и от этого крылья носа казались раздутыми, что придавало особенно его лицу взволнованное, гордое выраженье, хорошо сочетавшееся с живостью его глаз. При этом лицо выражало надменную чувственность, которому он был обязан припухшим губам, на которых от одного лишь смыкания губ, без всякого напряжения мышц, появлялась спокойная улыбка. Лоб над широкими бровями, был гладок. Над густыми, чёрными волосами, водружён был миртовый венок, не закрывавший ушей, которые можно было назвать хорошо вылепленными. Его бормотанье на ложе Объятий однозвучное, в полголоса, а пенье невидимого хора42 походило, скорее, на самозабвенную беседу, на тихий разговор с Дуумвиром, к которому он обращался:
– Божественный Отец-Мать величествен.
Понятия двуполого лукумона выходили из культа свойственного Баалат и Баала Эшмуна, эта идея свято вынашивалась, творилась и постигалась духом близких ему людей. Участие голоса Милька в пении хора было невелико, но вот голос у него пропал, сорвался неожиданно и судорожно. Последние слова были произнесены задыхающимся шёпотом, при совершенно пустых лёгких, которые мальчик забыл наполнить воздухом. Это Ханна преобразилась внешне, её рука держалась за его припухший кадуцей. У мальчика запала грудь, дёрнулась брюшная мышца, съёжились затылок и плечи, задрожали руки, выступили узлы плечевых мышц и закатились глаза. Пустые белки его глаз сверкнули на свету канделябр. Доля игры тут, безусловно, была, что явствовало в поведенье любого лунолюба перед трансом.
Весь строй мышления у них был насыщен образностью, ведь религия древних ничего общего не имела с бесплотностью образов христианского мистицизма – выдуманных антропоморфных субъектов. В адетоне были, прежде всего, живые, образные, олицетворения сил и явлений природы или интеллектуальных способностей человека. Отсюда счастливое многобожие. Отсюда счастливая вера в Сокрытого Дуумвира – это уже своеобразное единобожие. Отсюда – чувственная конкретность, связь Эшмуна со всеми проявлениями природы и жизни. Это образное, художественно-религиозное восприятие мира, запечатлелась в мифах и отличалось удивительным многообразием и вместе с тем целостностью, и единством. Тут не было сложных и мрачных построений фантазии, которое сложилось в христианской традиции по понятным причинам, у древних самые яркие фантастические образы оставались чувственно-конкретными. Здесь непосредственное наслаждение действительной красотой окружающего мира, здесь стремление выразиться мудростью. Такой светлый, жизнерадостный и гармоничный взгляд на жизнь был свойственен древним на протяжении всего их развития. Он был характерен и естественен для периода становления и расцвета общества. У них мы не найдём в понимании творческого процесса чего-нибудь мистического, сверхъестественного. В их мире всё материально, но в нём подчёркивалось огромное значение вдохновения. Они одарены и одержимы, они способны перевоплощаться и впадать в экстаз! Они по своей природе способны чутко откликнуться на призыв ритуала.
Ханна не могла оторвать глаз от супруга и сына. Её тяжёлая корона совы была снята и стояла с боку. Вокруг ложа пол усыпан был толстым слоем лепестков распустившихся роз. Ноги Ханны ступали по ним и тонули по щиколотку, от пола поднимался одурманивающий аромат. То была пыль любовной тысячелетней истомы.
Гимн волновал искреннее чувство:
Песня перемежалась горьким обращением к богине подземного царства.